Двойник же выглядел так, будто только вышел из зала тренировок: свежий, полный сил, собранный. Он сделал лёгкий поклон — театральный, изящный, насмешливый. И заговорил моим голосом. Но это был не мой голос: в нём не было сиплости, не было усталости, не было надрыва. Только холодная, ровная уверенность.

— Ты слишком слаб, — сказал он. — Без магии, измученный. Даже жаль будет тебя убивать. Слишком просто.

Слова не просто задели. Они вонзились внутрь, потому что были правдой. Я действительно слаб. Измотан. Силы блокированы. И всё, что держало меня на ногах — упрямство.

За спиной хлопнули крылья. Попугай завис у плеча и, как всегда, нашёл момент, чтобы вставить своё.

— Ах вот оно что, — протянул он, глядя на двойника с каким-то злобным восторгом. — Твоя лучшая версия против тебя самого. Ну что, двуногий, ставки делаем? Сколько ты протянешь?

Я сжал кулаки. Ногти врезались в ладони, от усталости пальцы дрожали. Но дрожь была не от страха — от злости. Я видел перед собой врага, который был одновременно мной и не мной. Копия, доведённая до блеска, будто кто-то хотел ткнуть мне в лицо: «Вот каким ты должен быть. Вот чего тебе никогда не достичь».

Я сделал шаг вперёд. Пол под ногами был гладким и чуть пружинил, как если бы сам зал следил за каждым движением. В груди стучал тяжёлый ритм сердца, отзываясь в висках. Я понимал: магии здесь не будет. Только я и мои руки. Только тело, которое вот-вот развалится, и воля, которую пока ещё не отняли.

Двойник двинулся навстречу — плавно, без резких движений, как мастер, который знает, что победа у него в кармане. И в этот момент я почувствовал: это не просто бой. Это проверка. Проверка того, выдержу ли я смотреть на самого себя — сильнее, лучше, совершеннее — и сумею не сломаться?.

Я вдохнул глубже. Внутри всё протестовало: рёбра болели, грудь сжимала. Но выхода не было. Если я упаду здесь — это будет не смерть в бою, а признание собственной никчёмности.

— Ну давай, — выдохнул я. — Посмотрим, кто из нас настоящий.

Попугай захохотал, будто зритель на арене.

Двойник двинулся первым. Не спеша, не рывками — плавно, будто отмерял каждое движение линейкой. Его выпад не был сильным: скорее касание, прощупывание, проверка. Но от этого становилось только хуже. Удар шёл прямо в лицо, на уровне глаз, и я инстинктивно отшатнулся, чувствуя, как в воздухе просвистела ладонь, в которой была вся точность мира.

Я шагнул вбок, пытаясь поймать дистанцию. Тело слушалось через раз, ноги наливались свинцом. Но привычка держать равновесие никуда не делась. Я бросился вперёд, короткий рывок, плечом в корпус. Попал. Двойник отшатнулся, но так, будто сам позволил себе отступить. И тут же вернулся в стойку, лёгким движением руки будто вытирая моё касание.

— Скучно, — сказал он. — Ты двигаешься так, как будто всё ещё держишь меч. А у тебя его нет.

Я не ответил. Локоть — в сторону его рёбер. Он отразил, даже не глядя, разворотом корпуса. Моё предплечье отдало хрустом. В ответ — его удар, быстрый, выверенный, как молоток по наковальне. В глазах вспыхнули искры. Я едва удержался на ногах.

— Вот это музыка! — радостно пискнул попугай над головой. — Слушай, слушай: он перед сильным ударом всегда дышит короче. Видишь? Сначала пауза — потом вдох, а потом тебе в лицо.

Я вытер кровь с губы, криво усмехнувшись. Чёртов птицеголовый был прав. Двойник действительно чуть сдвигал корпус, замирал на долю секунды — и только потом бил. И если я буду ловить этот миг, то смогу хотя бы парировать.

Следующий выпад я встретил иначе. Не ушёл назад, не подставил плечо. Я провалился вниз, позволил его удару проскочить выше головы и шагнул под руку. Ладонь ткнула в его живот. Твёрдо, будто я бил по стене. Но он всё-таки качнулся.

— Ага! — выкрикнул попугай, словно фиксировал баллы. — Видел? Сработало. Один-ноль.

Я не расслабился. Двойник двигался с новой скоростью, теперь каждое его движение было на полшага быстрее. Удар в бедро, в плечо, в грудь. Я уходил, но не полностью — доспех звенел, на металле появились свежие трещины. Один удар пробил губу, кровь залила зубы, и вкус железа стал неотделимым от дыхания.

Я ловил каждое его движение глазами, искал эти микрозадержки. Иногда угадывал, иногда нет. Удары били в тело, оставляя тупую боль, ломоту. Я понимал: каждая моя реакция — плата. Каждое уклонение — монета, отданная из остатка сил.

В комнате не было шума, кроме этого боя: скрип брони, хриплое дыхание, удары. Всё остальное исчезло. Даже попугай замолк, только тяжело дышал, будто боялся спугнуть ритм.

Я начал чувствовать — да, чувствовать — его движения. Не видеть, не угадывать, а именно слышать телом. Как будто всё это уже случалось, и я просто повторял за тенью.

Он снова шагнул, выверенный, быстрый. Я успел уйти. Локоть, рывок, корпус. Впервые почувствовал: я тоже могу.

Я начал дышать иначе — глубже, короче, заставляя каждую мышцу работать ровно настолько, чтобы не сгореть. Он бил изящно, я отвечал грубо. В этом и оказался смысл: я не собирался красоваться.

Двойник ударил коленом, я отступил и позволил себе врезаться в стену. Камень отозвался болью в спине, но я использовал отдачу — оттолкнулся и пошёл вперёд, плечо в плечо. Мы столкнулись, и на этот раз он качнулся сильнее, чем ожидал.

— Вот оно, — фыркнул попугай. — Используй стены, человек. Хоть какая-то польза от твоей тупой головы.

Я не слушал. Следующая связка ударов была моим ответом. Он попытался достать меня рукой сверху, я подсел, нырнул под удар и дернул его за запястье. Тело само вспомнило старый приём: рывок, разворот — и противник летит через бедро. Не получилось чисто, он удержался на ногах, но всё равно шагнул назад, словно впервые почувствовал вес моего тела.

Я не ждал. Подсечка корпусом — бедро в его колено. Он удержался, но мне удалось сбить ритм. Маленькая победа, а для меня — глоток воздуха.

Каждое движение имело цену. Пальцы сводило судорогой, доспех натирал плечо до крови, а холод от блокираторов тянулся по венам, как лёд. В глазах то и дело вспыхивали белые точки, будто кто-то бил молоточком изнутри.

— Да ты уже почти человек, — сказал попугай, голосом наполовину насмешливым, наполовину серьёзным. — Смотришься не хуже дохлого гладиатора на арене. Только у гладиатора зрители хоть хлопают, а тебе аплодировать некому.

Я сжал зубы. Сердце билось в груди рвано, как метроном, которому сбили ход. Удар за ударом мы менялись местами. Я не ждал чудес, я ждал момента.

Он снова пошёл вперёд, уверенный, что я устал. Его рука развернулась в боковом ударе, и в этот миг я собрал всё, что осталось в теле, в короткий всплеск. Не магия — просто рывок силы, звериная злость, вспышка, что длилась миг. Я вложился в удар плечом и кулаком одновременно.

Звук был глухим, как ломающееся дерево. Его корпус дрогнул, он отлетел на несколько шагов. Доспех, до этого сияющий, теперь имел вмятину на боку. А его лицо — моё лицо — впервые перестало быть идеальным. На щеке багровела ссадина, и в глазах мелькнуло удивление.