Каменное чрево пещеры гудело, как гигантский кузнечный горн. Не топот — это слово было слишком жалким для того, что происходило. Ритмичный, всесокрушающий гул заставлял дрожать древние своды, и с сухим шорохом сыпалась вниз каменная крошка. Воздух был густым и тяжёлым, им невозможно было надышаться. Он вобрал в себя сырость мокрого камня, едкую гарь от магии, пыль веков и звериное зловоние исполинов.

Два огра. Не просто большие твари, а воплощение самой идеи грубой силы. Их шестиметровые громады едва не упирались макушками в потолок, а ширины плеч хватило бы, чтобы перекрыть весь проход. Бурая кожа с мозолистыми наростами казалась прочнее дубовой коры, а в полумраке светились две пары жёлтых глаз — тупых, лишённых разума, словно гнилые светляки в болотной жиже. В их руках дрожали дубины, толще корней векового дуба. Каждый взмах поднимал вихрь спёртого воздуха и сыпал с потолка новый дождь из щебня.

Казалось, сама пещера, стиснувшая нас в каменных объятьях, готова рухнуть.

— Киря! Ещё! — донёсся сдавленный крик.

Я видел, как Киря, весь мокрый от напряжения, швырнул вперёд сгусток пламени. Огонь облизнул шкуру ближайшего огра, оставил чёрные, дымящиеся полосы. Тот лишь рявкнул и сделал шаг. Они не останавливались. Даже не замедлялись. Дыхание Кири стало прерывистым, силы уходили, будто вода в песок.

Ольга стояла впереди, принимая на себя главный удар. Её руки были подняты, а перед ней висел в воздухе массивный щит из сияющего металла. Первый удар дубины заставил её сесть на колено, щит завыл пронзительно, металл жалобно прогнулся. Второй удар — и пол под её ногами треснул. Лицо Ольги перекосило от усилия, по вискам тек пот, руки дрожали, едва удерживая невыносимую тяжесть.

Сбоку Анастасия перебирала пальцами пустоту, сплетая невидимые нити энергии. Вокруг её рук вспыхивали и гасли холодные, синие разряды. Она метнула их в глаза огра, но чары рассыпались о толстую кожу, как морская пена о скалу. Анастасия побледнела, губы её беззвучно шевелились. Я понимал — её силы здесь ничтожны.

А я… Я стоял, сжимая меч так, что костяк рукояти впивался в ладонь до боли. Взгляд метался между исполинами, я искал слабину, брешь, хоть что-то. Но видел лишь глыбы мышц, костяные пластины на спинах, дубины, способные размазать человека по камню. Мой клинок казался жалкой спицей. Игрушкой. Прямой удар — это смерть. Бессмысленная и бесполезная.

Огры теснили нас. Неумолимо. Ещё шаг — и щит Ольги треснет. Ещё взмах — и огонь Кири угаснет. Потолок содрогнулся, и с грохотом рухнула целая гряда камней. Они били в щит, по моему шлему, звенели, угрожая обрушить всё. За спиной — стена. Ловушка захлопывалась.

И в этот миг, среди гула, вони и надвигающейся гибели, во мне что-то шевельнулось. Не отчаяние, его горький привкус я уже знал. Не ярость она бы кипела, но не давала выхода. Это было иное. Глубоко внутри, под грудой страха и злости, я ощутил тихий, но настойчивый зов. Тёплый импульс, исходящий не извне, а из самых глубин моего существа. Я не понимал, что это. Но чувствовал: это был ответ. Единственный ответ на всё. И он требовал только одного — выпустить его на волю.

Всё гудело. Гудели своды, гудела голова, гудели мышцы от напряжения. Мы отступали — медленно, шаг за шагом, но неотвратимо, как прилив. И вот один из этих уродов, тот, что левее, с разбитым рогом, вдруг замахнулся иначе. Он вложил в удар всю свою тупую, звериную ярость. Бил не по нам, а по земле.

Мир взорвался.

Грохот заложил уши, пол вздыбился, и меня швырнуло назад, как щепку. Спина врезалась в каменную стену, воздух вырвался из лёгких одним болезненным хрипом. Перед глазами заплясали чёрные пятна. Рядом со щекой со свистом ударился булыжник, мелкая крошка распорола кожу. Руку свело судорогой, меч едва не выпал.

И в этой пыли, в этом гуле, сквозь боль и звон в ушах пришла одна мысль — кристально ясная:

«Всё. Конец. Мы их не вытянем. Сейчас нас просто раздавят. Как тараканов».

Я поднял голову. Ольга стояла на обоих коленях, её сияющий щит трещал и гнулся, издавая предсмертный стон. Киря согнулся, кашлял, и из его рук сыпались жалкие искры вместо кнутов огня. Настя… Настя плакала, её пальцы скользили в пустоте, не в силах собрать даже крупицу энергии.

Всё рушилось. Всё, за что мы держались. Всё, во что мы верили.

И тогда во мне что-то надломилось. Лопнуло. С треском, слышным только мне, будто в черепе сломалось древнее колесо. Не стало страха. Не стало тактики. Не стало грызущей неуверенности. Осталась только ярость. Бешеная, всесжигающая.

«Да пошло оно всё к чёрту! Если уж погибать — то не ползая на коленях. С криком!»

Я психанул. По-настоящему. Впервые в жизни перестал себя сдерживать.

И оно пришло. Сначала — короткий, рваный вдох, будто я всю жизнь задыхался и только сейчас смог вдохнуть полной грудью. Потом — волна жара. Адского, расплавленного жара изнутри.

Мышцы загорелись. Каждое сухожилие натянулось до предела, рвалось и тут же срасталось заново, становясь крепче стали. По жилам хлынуло нечто тяжелое, густое — словно расплавленный металл. Сердце заколотилось в висках, заглушая гул пещеры, а в ушах поднялся звон такой силы, что я ждал: вот-вот и череп треснет. Боль. Дикая, разрывающая.

Но вместе с болью пришла ясность.

Мир заострился. Я видел каждую пору на коже огра, каждую сколоченную щепку на его дубине. Я слышал его сопящее дыхание, чувствовал вихри воздуха от движений. Слышал собственный пульс — ровный, мощный, как барабан войны. Время споткнулось, движения чудовищ стали вязкими.

Страх испарился. Его выжгла внутренняя плазма. Теперь во мне было лишь безумное, пьянящее возбуждение. Я чувствовал себя зверем, которого только что спустили с цепи. И мысль била в такт сердцу:

«Хва-тит!»

Я шагнул вперёд. Камень под сапогом треснул с громким щелчком.

Рука с мечом стала тяжелой, словно чугунной. Но это была не слабость. Я стал оружием. Клинок — лишь продолжение моей воли. Лезвие загудело, запело высоким звоном, и по его стали пополз синий, едва заметный узор.

Огры всё ещё давили. Но теперь я не отступал. Я впился в них взглядом — и, клянусь, тот, что с разбитым рогом, замер. В его жёлтых глазах мелькнуло животное удивление.

Я заметил, как Ольга подняла на меня бледное, изумлённое лицо. Киря перестал кашлять, глядя широко раскрытыми глазами. Воздух сгустился. Пещера затаила дыхание.

И тогда я обрубил всё. Мысли. Сомнения. Внутри не осталось ничего, кроме чистой, неукрощённой ярости.

Я вобрал в себя гул, боль, воздух — и из груди вырвалось нечто напоминающее рык зверя, сорвавшегося с цепи.

И я пошёл вперёд.

Мой рык ещё гулко отдавался в ушах, когда я рванулся с места. Бросился. Навстречу этой громадине, этому шестиметровому ужасу. Каждый шаг отзывался в каменном полу глухим, властным стуком, и пыль поднималась за мной клубами, словно дым за несущейся колесницей.

Огр с разбитым рогом отреагировал с тупой медлительностью. Его жёлтые глаза расширились от удивления: муравей полез на слона. Он занёс дубину, эту проклятую колоду, обтянутую кожей и железом, чтобы раздавить меня, как назойливую муху.

Дерево рухнуло сверху. Не просто падало — сносило воздух, создавая давление, от которого закладывало уши. Но я уже был не там. В последний миг я рванулся вперёд и скользнул под удар. Почувствовал, как вихрь от страшного оружия прошёлся по волосам ледяным, смертоносным сквозняком. Позади камень разлетелся, превратившись в щебень и пыль. Ещё секунда — и от меня осталось бы мокрое пятно.

Но этой секунды у него не было.

Я оказался прямо перед ним, так близко, что различал запах прогорклого пота и гниющего мяса в его пасти. Не думая, на чистом инстинкте, вцепился обеими руками в древко его же дубины.

Она была толщиной с мою грудь, шершавое, в зазубринах и запёкшейся крови. Она пахла смертью. На краю сознания мелькнула мысль: безумие. Но мои руки, мышцы, гудящие и рвущиеся изнутри, уже не слушались разума. Они были полны чего-то иного. Дикого. Непокорного.