Среди сонных лиц и перешёптываний вдруг раздался резкий возглас:

— Кирилл?!

Я поднял голову. Из группы студентов, собравшихся у фонтана, вырвался знакомый силуэт. Киря. Мальчишка, вечно торопящийся, с вихром волос, который никак не приглаживался, и глазами, в которых всегда было больше искренности, чем осторожности.

Он замер на секунду, будто боялся, что ошибся. Но потом рванул ко мне бегом, оттолкнув сумку к груди, расплескав кофе, и даже не заметил этого.

— Ты жив! — выкрикнул он, останавливаясь в паре шагов, тяжело дыша.

Я поднялся с лавки. Доспех глухо скрипнул, тело тут же отозвалось болью, словно всё сразу решило напомнить о себе. Морщась, всё же выпрямился и ухмыльнулся краем губ.

— А ты сомневался?

Киря замер, потом коротко хохотнул, будто смущаясь собственной радости. Но глаза светились — чисто, открыто, как у ребёнка, которому вернули что-то потерянное.

Флаги Академии шелестели, как крылья огромной птицы. По краю площади их тянулось столько, что казалось — отсюда можно взлететь, если просто шагнуть и позволить полотнищам подхватить тебя. Над шпилями парили магические огни: одни мерцали ровно, другие тянули за собой светящиеся хвосты, третьи вспыхивали короткими рунами, которые тут же растворялись, оставляя после себя запах озона и тонкую вибрацию в воздухе. Где-то вдалеке прогремел салют — бесцветный, чисто силовой. Волна прошла над переулками и рассыпалась на искры, не обжигая, но шевеля волосы.

Толпы первокурсников сомкнулись перед воротами, как приливная волна у пристани. Кто-то тянулся на цыпочки, высматривая своё имя в списках, кто-то спорил с дежурным магистром — мол, «букву перепутали, исправьте сейчас же», — кто-то просто стоял, ошеломлённый, не веря, что попал сюда. Родители суетились вокруг, поправляли воротники, гладили детей по плечам, шептали последние наставления, которые забываются уже к обеду первого дня. От кружка к кружку тянулись запахи разных городов — сушёной рыбы, табака, масла и дешёвых духов. Всё это сливалось в густой, приторный запах надежд.

Я шёл один. Без мешка напутствий за плечами, без обещаний писать письма. Просто шёл — среди чужого ликования, наблюдая, как мир празднует сам себя. После Разлома такие сборища казались странным сном: слишком много света, слишком мало смысла. Но пусть будет праздник. Они заслужили.

Под ногами мягко поблёскивали рунические дорожки, ведущие к воротам Академии. На стенах — барельефы с героическими сценами: человек, держащий в ладони ураган, женщина, заслоняющая собой город от каменной лавины, и дракон, прибитый к небу цепью рун. С детства нам внушали, что знание — это щит. Но я уже успел понять, что оно скорее нож. Кому-то — скальпель, кому-то — клинок в спину.

Слева на трибунах стояли преподаватели. Герои тут не задерживались — герои плохо вписывались в расписание. Зато были люди, чьи взгляды держат тебя, как игла ткань. Один, в тёмно-синем мундире, водил пальцами в воздухе, создавая невидимую сетку — проверял ауру каждого первокурсника. Другой просто улыбался, но глаза оставались холодными, как иней на стекле. Женщина с ровным пробором и хищно тонкими бровями глянула прямо на меня, будто поставила галочку в списке «наблюдать». Я не отвёл взгляда. Легко кивнул. Она едва заметно ответила — как арбитр, который видел нарушение, но даёт играть дальше.

— Следующий! — раздалось над толпой. — Подходим, проверяем списки, получаем ленту факультета, не задерживаем проход!

Ленты щёлкали, как костяшки: алые — боевикам, зелёные — целителям, бело-синие — исследователям, переливчатые — стихийникам. Были и другие, но их доставали неохотно, почти с раздражением, как ненужные бумаги из нижнего ящика. Я видел, как парень передо мной получил сизо-серую, без узора. Он неловко спрятал её под воротник. Его мать этого не заметила — обнимала, повторяя: «Главное, что поступил, остальное — дело времени».

Я нашёл свою фамилию без труда.

Львов Кирилл.

Группа 4-А. Пометка: универсальный профиль.

Время присяги — десять утра.

Вокруг шёлестело, как в лесу перед бурей. Я поднял голову — над площадью зависла иллюзия: орёл Империи с руническими перьями. Он моргал редко, экономя свет. На миг мне показалось, что в его глазу отражаюсь я — тёмная точка среди чужого сияния.

После лабиринта парады кажутся детским утренником. Но пусть будет праздник — заслужили.

Я стоял в стороне, прислушиваясь к себе. Ладони были сухими, движения — слишком точными, будто каждая мышца помнила недавнюю схватку. Мир стал чётче, чем следовало. Я знал, что здесь меня не ждут. Что «универсал» — слово, произносимое либо шёпотом, либо с жалостью. Что моя дорожка пойдёт не по плитам, а по швам между ними.

Где-то ударили барабаны — ровно, без изысков. В толпе прокатилась волна ожидания. На трибунах преподаватели обменялись взглядами. Тот, что ловил ауры, нахмурился — заметил во мне смешанный поток. Женщина с ровным пробором склонила голову и что-то коротко сказала соседу.

Всё правильно. Пусть смотрят. Пусть запоминают.

Я тоже запоминаю.

На центральной площадке что-то щёлкнуло — короткий, сухой звук, будто открыли замок, и воздух перед воротами дрогнул. Толпа стихла. Перед Академией поднялась прозрачная стена света, постепенно вырастая в высоту. По краям прошёлся рой рун, и на гладкой поверхности заструилась иллюзия — парад факультетов.

Первым появился боевой факультет.

Над площадью вспыхнули символы стихий — пламя, вода, камень, воздух. Они взорвались каскадом, превращаясь в живую бурю света. Из огня вынырнули воины в броне, их силуэты горели и рассыпались искрами; воздух гудел, будто в самом деле ревел дракон. Магическая волна прокатилась по толпе, и у всех внутри дрогнули средоточия — простая демонстрация силы, чтобы каждый ощутил: эти умеют не просто управлять стихией, а подчинять её.

Факультет считался самым опасным — и самым уважаемым среди простолюдинов. Но в верхах к ним относились настороженно: слишком прямолинейные, слишком зависимые от силы.

— Боевые стихийники, — шепнул кто-то за спиной. — Половина не доживает до третьего курса.

— Зато те, кто доживает, становятся мастерами, — отозвался другой с восхищением.

Пламя и молнии свернулись, уступая место новому виду.

На сцене вспыхнуло серебристое сияние, и перед зрителями возникли исследователи — тонкие фигуры, окружённые вращающимися сферами. Те же стихии, но подчинённые разуму: руны, формулы, мерцающие линии энергий, сложенные в геометрические орбиты. Всё выглядело торжественно, даже изящно, но рядом с предыдущим зрелищем — бледно.

— Маги-теоретики, — пробормотал кто-то. — Слабые стихийники.

— Зато живут долго, — усмехнулся сосед.

Толпа слегка расслабилась: этот блок был не о войне, а о расчёте и знаниях, о тех, кто поддерживает систему в движении, но не претендует на славу.

Затем свет стал мягче. Из воздуха поднялись золотистые и зелёные волны, окутанные дымкой — целительский факультет.

Из сияния проявились образы трав, тонких рук, касающихся ран, и звенящий, почти певучий шёпот магии восстановления. Ветер разносил аромат свежести и мёда. Толпа притихла. После ревущего парада боевиков этот показ выглядел почти умиротворяющим.

— Целители... — с облегчением сказал кто-то. — Хоть кто-то без огня и крови.

Но мир не любит долгого покоя.

Следующий вихрь смёл зелень, оставив только гул силы. Воздух раскололся вспышками, и перед всеми возник величественный символ — факультет стихий.

Волны, огонь, ледяные спирали, вихри — всё это взлетело, словно собственная природа восстала. Здесь не было воинов и формул — только чистая энергия, красота и власть. Этих называли аристократами стихий, наследниками древних родов, теми, кто не столько учится, сколько наследует право управлять первоосновами мира. Их магия была изящна, как танец, и опасна, как шторм за улыбкой.