— Не я собираюсь отнять. И не вини меня, мальчик. Если бы я не помешал, то Джесселин, вернее, Эрелин оказалась бы в лапах некроманта намного раньше. Я сделал всё, что в моих силах.

Я его не винила. Просто было от всего этого горько. Получается, если бы я не сбежала из дома, не встретилась с Эрелин, то всё было бы хорошо?

— Почему ни один шаман не мог вмешаться раньше и укрыть мой род, как это сделали вы? Мы могли достигнуть двадцатилетия и жить дальше!

— Мы не способны снять проклятие. Я попытался лишь укрыть от него тебя, но и то не удалось, Джесселин. Это тонкая магия, не подвластная точным расчётам. Здесь ничего нельзя предугадать, — с сожалением откликнулся Эверус. — Я попытался, но у меня не получилось.

— Значит, я должна стать жертвой ритуала, о котором рассказывал Тарлем в наведённом сне? И его разговоры о брачном ритуале — просто уловка, чтобы скрыть истинную причину?

— Возможно, так, а возможно, тот ритуал, который он планирует, требует брака, — откликнулся Эверус. — Мне жаль, Джесселин. Но другого выхода нет.

Неужели все эти годы, которые я бежала от смерти, всё было зря? И всё из-за встречи с сестрой! Но разве я могла бы так легко отдать её жизнь? Если бы она рассказала мне правду, я бы, возможно, поступила так же. Просто потому, что никогда не желала никому смерти. Я ценила любую жизнь. Даже больше, чем свою.

Глаза наполнились слезами. Я не смотрела на Яра, но видела, как сжались его кулаки на столе. Солёные капли падали в раманский кофе, а сердце наполняла такая горечь и безысходность, что хотелось выть.

Дрожащими руками я взяла стакан, пригубила сладковато-солёный напиток и прикрыла глаза, не в силах сделать глоток. За что мне? Почему?

— Вы думаете, я позволю⁈ — вмешался Данияр, и я распахнула веки, со стуком поставив стакан на стол. — Я не отдам Джесселин ни одному проклятию!

Теперь я развернулась к принцу и открыла рот. Я забыла, что ему так же больно, как и мне. Но мне будет ещё больнее, если он решит окончательно закрепить связь и погубить ещё и себя.

— Отдашь, — отрезал Кейн. — Иначе погибнешь сам. Он — всесильный дракон, относительно мирный сейчас, потому что сам хранит горе. Он хочет возродить дочь, но возродить её — обречь весь мир на проклятие. Её душа очернилась. Хранительница не зря выставила такие условия, она тянет время, Яр. Если душа Аяны вырвется на свободу, пострадают не только земли Фаргоса, но и весь мир. И даже отец не способен будет удержать её гнев и горе.

— Тогда зачем он её воскрешает? — спросила я тихо.

Кейн Эверус посмотрел на меня.

— Потому что любит. И уверен, что его любовь способна обуздать её.

Разве это не благородно? Разве это не то, что нужно поддерживать, лелеять и продвигать? Любовь как спасение всего мира! Тогда почему мы по разные стороны баррикад?

— Мастер, я… — начал Данияр, но его прервали хрипы.

Я резко обернулась к магистру Кеосу. Слёзы и обида за свою судьбу мгновенно улетучились. Тирон хватался за горло, хрипя и пытаясь сделать глоток. Я бросилась к нему, лишь вблизи заметив, как его пальцы стали чернеть, затем — и тело. Словно сама кровь превратилась в чернь.

— Нет, он не может быть столь жесток, — прошептала я, отчаянно пытаясь растормошить Тирона, но он уже был обречён.

Его белки почернели. Глаза захватила тьма. Мужчина попытался встать, но рухнул на пол. Антимагические браслеты спали с его рук, звонко стукнувшись об пол. Чернь поднималась с ног и почти подошла к горлу, когда мужчина поднял на меня взгляд.

— Всегда выбирай себя, Джесселин.

С этими словами его глаза закатились, а дыхание жизни покинуло тело навсегда.

— Магистр, — прошептала обессиленно и наклонилась ниже, отчаянно пытаясь нащупать пульс, но его не было. — Магистр!

Кейн Эверус с помрачневшим лицом присел возле нас и приложил два пальца к шее Тирона, а затем провёл над ним рукой, совершая магическое сканирование. Вздохнув, шаман покачал головой.

— Мне жаль, Джесселин. Он принял смерть достойно.

На глаза навернулись слёзы. Вспомнилось, как Тирон прикрывал меня от отца, как рассказывал весёлые истории о зверях, что жили в отцовском заповеднике, как делился впечатлениями о мире и местах, где успел побывать. Его смеющееся лицо встало перед глазами так живо, что, казалось, всё происходящее — жуткий сон! Он не мог меня покинуть.

— Он убил его? — спросила тихо, сжимая кулаки и пытаясь сдержать рыдания.

Кеос говорил моему отцу, чтобы он относился ко мне мягче, как должно. Он учил меня азам магии, а потом с наслаждением наблюдал, как я делала первые успехи. Неудачи тоже были, но он за них меня не ругал, а трепетно и терпеливо объяснял. Раз за разом.

И ещё — он скрывал меня от некроманта. Что было бы, узнай Талрем обо мне раньше? Выкрал бы, на радость матушке.

— Кеос нарушил данную клятву о неразглашении, и цена той клятвы оказалась слишком высока, — голос шамана звучал глухо.

— Слишком высока, — повторила я и, всхлипнув, прикусила губу. — Нет ничего ценнее жизни… как какая-то тайна, события трёхсотлетней давности могут стоить жизни?

— Не нам судить о ценности, Джесселин, — откликнулся Кейн. — Цену назначает тот, кто разглашает, а покупать или нет — тот, кто принимает. «Меньше знаешь — дольше живёшь», — говорят в Малоземье. Кеос сам потянулся к запретным знаниям. Но именно благодаря им ты сейчас знаешь всё. А как использовать — зависит от тебя.

— Вы предлагаете согласиться на условия некроманта? — Я повернулась к тому, кого считали мудрейшим из живущих в Райвиме. — Обменять свою жизнь на жизнь дочери Талрема?

— Я ничего не предлагаю, Джесселин, — тихо ответил он. — Но в тебе чернь. Не забывай об этом. По законам всех королевств тебя следует казнить.

— Никто не посмеет пойти против Рамании, — вмешался Данияр. Он не приближался. Поднялся и стоял в стороне, сложив руки на груди. — Мы не выдадим Джесселин.

— А как быть с проклятием, ты тоже уже подумал? Какова вероятность теперь, с заражением чернью и преследованием некроманта, что Джесселин разменяет третий десяток? Если закрепишь связь, уйдёшь за ней. Такой судьбы для тебя хотят твои родители?

— Они примут мой выбор.

— Неужели? — Кейн нехорошо улыбнулся. — Говорю тебе как отец: ни один родитель не примет такого от собственного ребёнка.

Никто… кроме моей матери. Я ещё раз всхлипнула. Глаза вновь увлажнились. Пожалуй, моя мать была бы рада подобному исходу. Моя смерть её бы полностью устроила. А если эта смерть повлечёт за собой снятие проклятия с нашего рода и с Фаргоских земель — тройная выгода!

Слезы всё-таки покатились по щекам, падая на тёмный рукав магистра Кеоса. Я отстранилась и ещё раз взглянула на его застывшее лицо. Он отдал жизнь за то, чтобы рассказать мне о проклятиях в Фаргосе. Так имею ли я право просто так отмахнуться от его рассказа и позволить его жертве стать напрасной?

Тем более у меня нет выбора. Вся моя жизнь с самого детства была предопределена. Нас родилось двое не зря: и род сохранится, и проклятие снимется. С чего я взяла, что судьба Эрелин должна быть хуже моей? В конце концов, оказалось, что именно я — старшая, значит, мне и нести ответственность.

Шаманы всегда ставят жизнь всего сущего выше жизни отдельного человека. Почему бы мне не последовать их примеру? Моя жизнь — лишь песчинка в пустыне. Опять же, выбора у меня нет.

— Полагаю, у вас есть план по уничтожению Талрема и его дочери? — спросила у шамана, хотя смотрела на тело своего наставника. — Во время ритуала, в котором я… меня… вы поняли… вы будете где-то рядом?

— Джесселин, — раздался позади голос Данияра, полный изумления. — Ты сейчас серьёзно собираешься принять безумный план этого старика⁈ Мы встретимся с Хранительницей. Уверен, она поможет нам в решении проблемы…

— Не надейся на помощь бабки, — отрезал Кейн. — Она прекрасно знает, что единственный способ снять проклятие с земель — это возвращение души Аяны. Поверь мне, она очень хочет вернуть нимф, что навсегда застыли в деревьях в тех проклятых землях без возможности вернуться.