Вновь вдохнул и попробовал другое — поток воздуха. Получилось лучше: лёгкий удар сбил с забора чугунное ведро. Контроль вроде бы был, но я чувствовал, что за каждым движением стоит огромный резерв, который пока только ищет выход. Будто внутри меня притаилась река, и я пытался управлять ею ладонями, а не плотиной.

Час ушёл на то, чтобы привыкнуть к ощущениям. Пот струился по лицу, дыхание стало тяжёлым, мышцы ныли, но внутри разгоралось странное чувство — смесь тревоги и восторга. Я действительно стал сильнее. Слишком быстро, возможно, неестественно, но факт оставался фактом. Справлюсь ли я завтра с этим даром? Или он подведёт, когда будет решаться всё?

Я опустился на поваленное бревно, вытирая лоб. Контроль сырой. Очень сырой. Влад бы наверняка сказал: «Ты строишь дом на глине. Сначала укрепи фундамент». Но времени не было. Экзамен завтра. И лабиринт не будет ждать, пока я научусь.

Мысли сбивались в кучу, и среди них всё чаще мелькало одно лицо — Дарья. Жизнерадостная болтушка, с лёгкой улыбкой и бесконечной энергией. Казалось, что для неё любая мелочь — повод для радости, и рядом с ней сама жизнь воспринималась проще.

Стоило ли идти к ней? Накануне экзамена, когда каждая минута вроде бы на вес золота? Влад наверняка сказал бы, что лучше отдохнуть. Киря, конечно, пошёл бы гулять или в таверну. А я сидел и думал, что завтра могу просто не выйти из лабиринта. И если уйти туда, не увидев её ещё раз — это будет неправильно.

Сомнения крутились, как туман: не отвлекусь ли я, не увязну ли в чужих заботах? Но в груди уже всё решилось. Я поднялся, встряхнул плечами и направился в сторону квартала, где жил барон Милюков.

— Нужно идти, — пробормотал я вслух, — пока есть время.

Когда решение озвучено, оно перестаёт быть тяжёлым. Мир и так слишком часто решает за тебя, когда сражаться, когда отступать. Но в том, к кому заглянуть и кому уделить время, выбор должен быть твоим.

Завтра будет лабиринт. Сегодня — Дарья.

Баронский дом встретил меня спокойствием и какой-то домашней тишиной, не свойственной столице. Я уже собрался попросить слугу передать Дарье, что я хотел бы увидеться, как вдруг сама виновница моих мыслей выскочила в коридор. В руках у неё был свёрток с лентами, и она едва не врезалась в меня.

— Кирилл! — её лицо вспыхнуло улыбкой, будто мы были знакомы не пару дней, а целую вечность. — Я уж думала, вы забыли дорогу в наш дом.

— Я не из тех, кто забывает обещания, — ответил я, слегка склонив голову. — Если вы не слишком заняты, хотел пригласить вас прогуляться.

Дарья всплеснула руками:

— Прогулка? Конечно! Я только ленты эти кому-то из слуг отдам, и всё.

Через пару минут она вернулась уже налегке, и мы вышли на улицу.

С первых шагов было заметно, что Дарья не держит дистанцию, как большинство аристократок. Она шла рядом легко, почти касаясь плечом, и разговаривала без натянутых улыбок и придворных оборотов.

— Знаете, — сказала она, оглядываясь на прохожих, — в столице я до сих пор чувствую себя гостьей. Здесь всё какое-то слишком важное, серьёзное… а я всё думаю, как бы не наломать дров.

— Поверьте, — усмехнулся я, — дров тут наломпли все, и куда больше, чем можно подумать. Только об этом не принято говорить вслух.

Она засмеялась, звонко, искренне. И в этот смех я поймал себя на мысли: рядом с ней у меня исчезает ощущение вечного напряжения, которое поселилось внутри с момента приезда в столицу.

Дарья умела радоваться простым вещам. Синим лентам, которые блестели на солнце, случайному уличному музыканту, корзине с фруктами у торговца. Её живость заразительна, и, пока мы шли, я отметил: рядом с ней даже мрачные каменные дома Петербурга не казались столь угрюмыми.

Я привык, что почти каждая встреча в городе — это чьи-то интриги, намёки, сделки. А здесь всё было удивительно просто. Девушка просто радовалась прогулке, а я… я впервые за долгое время позволил себе тоже радоваться.

Столица в этот день жила особенно шумно. Мы шагали по улицам, и перед глазами то и дело мелькали новые картины: роскошные экипажи с гербами знатных родов, разносчики с корзинами, уличные торговцы, выкрикивающие цены на яблоки, пироги и даже игрушки для детей.

Дарья шла легко, оглядывалась на всё подряд, и её глаза сияли, будто это был первый её настоящий выход в город.

— Посмотрите, Кирилл, какая красота! — она указала на прилавок, где торговец демонстрировал изящные браслеты из серебра. — В Пензе у нас всё куда проще. Здесь же, кажется, каждая вещь будто создана для того, чтобы поражать.

— Столица любит показуху, — заметил я. — Здесь ценится не столько сама вещь, сколько впечатление, которое она производит.

— Тогда мне тут точно будет сложно, — рассмеялась она. — Я ведь человек простой. Мне и ленточки счастье приносят.

Мы проходили мимо ярмарочной площади. Там уже начали устанавливать сцены и шатры. Дарья остановилась, вгляделась в толпу, потом повернулась ко мне:

— А знаете, мне кажется, что такие шумные места нужны не для торговли, а для того, чтобы люди хотя бы на время забыли свои беды.

Я кивнул. Она умела видеть то, мимо чего другие проходили без внимания.

— Вам идёт этот взгляд, — сказал я невольно. — Человек, который умеет радоваться простым вещам, в этом городе редкость.

Она смутилась, отвела глаза, но улыбка всё же осталась.

Дальше Дарья болтала без умолку: о том, как в детстве бегала босиком по лугам, о том, как не любила придворные балы, где всё казалось вычурным и пустым, о том, как иногда мечтает оказаться в месте, где никому не нужно притворяться.

Я слушал её и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время мне просто… легко. Никаких планов, расчётов, скрытых угроз. Только девушка рядом, столица с её красками и жизнь, которой можно было наслаждаться хотя бы миг.

В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь. Искренне, без привычной маски. И это удивило меня даже больше, чем недавние схватки в разломах.

Мы свернули с шумной площади в переулки поспокойнее. Солнце перекатывалось к крышам, золотя черепицу, и улица будто выдыхала — утренний бродячий театр, крики торговцев и звон бочек растворялись в мягком вечернем гуле.

Дарья шагала рядом, придерживая полы лёгкого плаща.

— Дядюшка надеется, что осенью мне понравится столица, — проговорила она, кивая самой себе. — Он говорит: «Привыкай к людям, к ярмаркам, к важным гостям». А я… я пока только учусь держать спину прямо и не спотыкаться о собственные мысли.

— У вас получается, — сказал я. — Лучше, чем у многих, кто всю жизнь репетировал.

Она улыбнулась, но быстро посерьёзнела:

— А вы… простите, если вопрос нескромный… чего хотите от столицы? От будущего?

Я задумался. Простые ответы на такие вопросы обычно скрывают ложь.

— Поступить в Академию, — начал с очевидного. — Остальное… разобраться со своими делами. Встать на ноги так, чтобы не падать при первом толчке.

— «Разобраться с делами» звучит как «сражаться с тенью», — мягко заметила она. — Вы часто уходите от прямого ответа.

— Привычка, — признался я. — Некоторые дороги легче пройти, если заранее не обещать, куда именно идёшь.

Дарья кивнула, глядя вперёд:

— А я вот… я бы хотела найти место, где меня не будут измерять «правильными» мерками. Где можно быть не самой громкой, не самой ловкой, но полезной. Чтобы к вечеру чувствовать усталость, а не пустоту.

Мы миновали узкий мост через канал. Вода несла в себе отражение облаков и кусочки неба.

— Семья у вас большая? — спросил я, чтобы разрядить внезапную серьёзность.

— Род хороший, но не шумный, — ответила она. — Дядюшка — барон Милюков, вы с ним уже знакомы. Родители… больше деревней жили, чем столицей. Меня сюда привезли «посмотреть мир». — Она хмыкнула. — Мир оказался громче, чем я ожидала.

— Привыкните, — сказал я. — Шум — это только фон. На нём легче различить собственную мелодию.