Я взглянул на свою руку ещё раз. Спираль никуда не делась. Она не зудела, не грела. Просто была. Как напоминание: у смерти есть своя грамматика. И мы, похоже, начали читать по слогам.

После «Смерти» лагерь казался почти домашним: крошечный костёр, сухарики с запахом дыма, молчаливое «мы живы». Но спать не хотелось. Внутри стояла тишина — не обычная, а чужая, ровная, как пустой зал без эха. Эту тишину нельзя было ни согреть, ни разогнать. Она просто лежала под рёбрами, как камень.

— Каналы ведут себя странно, — заметил Алексей, когда я попытался согнать оцепенение огненным дыханием. — Будто энергия не течёт, а проваливается. Как в яму.

— Попробую поспать, — ответил я. — В худшем случае проснусь.

— В лучшем — тоже, — кивнул он.

Ночью туман пришёл без звука. Плотный, белый, с серым поддоном, как молоко, оставленное на морозе. Дым костра исчез в нём без привычного намёка на след. Утро началось с ощущения, что из мира вынимали детали: сначала запахи, потом звуки, потом, кажется, и цвета.

Я сел, потер лицо. Палатка вокруг была. Рюкзак — тоже. Но людей не было. Ни Алексея, ни попугая, ни даже вмятин от их спальных мешков. Почва ровная, как если бы на ней никто и не спал. Ни одной чёрточки, ни единого следа.

— Алексей! — сказал я громко. Или мне так показалось. Рот сформировал слова, но звук не родился. Воздух просто принял форму и тут же её потерял.

Я попробовал ещё раз — пусто. Ничего. Как будто я шевелю губами в воде. В груди поднялась паника — сухая, немая, как рыба в сетке. Я застыл, сжал ладони, сосчитал до десяти. Мы же уже видели вещи похуже. Просто другой вид кошмара.

Сфера тишины сдавила со всех сторон. Не просто «тихо» — отсутствовало всё. Даже мысль казалась тонкой и скользкой, как нить, которая рвётся, едва её дёрнешь. Я попытался поймать огонь — не откликнулся. Воздух — нет. Свет — тем более. Магия не глохла. Её не было.

И в этот момент за моей спиной появился Алексей.

Не подкрался — вышел из пустоты. Бледный, как соль, глаза серые. Двигался медленно, как человек, которого выжали. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Сказал что-то — и я понял, что он говорит по губам, потому что звука не было.

— Мы вошли в разлом, — прочитал я. — Не заметили, как. Пустота не имеет границ.

Я поднял руку, показывая жест «не слышу». Он кивнул — понимаю. Потом длинно, почти утомительно отчётливо произнёс:

— Здесь всё исчезает. Даже заклинание не успевает родиться.

Я кивнул в ответ. Странно: мы научились разговаривать без звука, но от этого не стало легче. Я попытался вызвать хоть искорку — язык огня даже не шевельнулся.

Из серого воздуха вынырнула размазанная тень. На секунду я решил, что это аномалия, но тень встряхнулась, расправила крылья и проявилась до знакомой угольно-зелёной птицы.

— У вас тут минутка апокалипсиса или мне показалось? — произнёс попугай, и его слова впервые за утро прозвучали настоящим звуком — тихим, хриплым, но звуком.

— Живой? — спросил я. И услышал собственный голос — глухой, как из подушки.

— Скорее, временно не мёртвый, — буркнул он и сел мне на плечо. — Здесь даже страх скучает. Я пытался паниковать — скучно.

Пустота была не белой и не серой. Она была никакой. Свет не отражался, тени не ложились, шаги не оставляли следов. Я сделал два, три шага — за мной ничего. Земля приняла, но не запомнила. Стирало и факты, и их итог.

— Это не отсутствие магии, — сказал Алексей, и звук начал убавляться обратно, будто мы включили невидимый регулятор. — Это мир до и после всего. Чистый лист, на котором никто не писал. И на котором никто не позволит писать.

— И зачем он существует? — спросил я.

— Чтобы напоминать: любая сила кончается, — ответил он просто. — Даже мы.

Мы шли наугад. Направления здесь не было — только расстояние до того места, где пустота казалась плотнее. Ветер не дул. Воздух стоял, как застывший кисель, и сопротивлялся шагам. В дальнем плане едва заметно дрожало пространство — как вода, которую кто-то тронул пальцем. В голове крутились вопросы: "где мы", "что произошло между разломом смерти и этим", "почему я ничерта не помню"? Но искать ответы придется после, если это "после" наступит для меня.

Аномалии пришли без предупреждения. Не существа — пустота. Контуры, вырезанные из мира: там, где они двигались, исчезала глубина. Внутри «их» всё делалось ровным, плоским, и взгляд спотыкался, как нога о невидимый порог. От присутствия «дыр» болела голова — тупо и вязко, словно пытался вспомнить забытое имя и каждый раз терял мысль в шаге от ответа.

Алексей бросил кристалл стабилизации — тот распался в прах, даже не вспыхнув. Становилось ясно: здесь нельзя творить. Можно только быть.

— Они… забирают мысли, — хрипло сказал попугай, и голос его опять стал едва слышным, будто кто-то вернул громкость почти к нулю. Он тяжело свалился мне на плечо, когти вцепились в ткань.

— Им не нравится, что я живой.

Алексей взял меня за запястье — крепко, почти больно, как будто хотел удержать в этом мире физически.

— Не думай, — четко, по слогам. — Здесь мысли — пища. Любая эмоция — как запах крови.

Не думать — самое сложное. Сразу всплывает всё. Дом. Влад. Дарья и тысячи слов. Мария, смеющаяся до колик. Анастасия — её взгляд, светящийся ровно. Ольга — упрямая складка над бровью. Камень в груди шевельнулся, и я усилием воли превратил его обратно в камень.

Мы сидели. Время не шло, потому что его не было, но усталость набиралась настоящая: мышцы ныли, глаза резало сухим воздухом. Пустота не нападала. Она стояла рядом и обнюхивала.

— Она насытится — отпустит, — сказал Алексей, и я не понял, говорит он для меня или для себя.

Вдалеке возник силуэт. Я увидел его и встал — слишком резко, как мне потом, наверное, скажут. Ступни утонули в воздухе — вязко. Я сделал шаг и ещё шаг. Силуэт стал чётче. Я увидел плечи, подбородок, посадку головы. И понял, что смотрю на себя.

Лицо было моим, но не совсем. Как маска, у которой вытащили глаза. Ни злости, ни боли, ни даже усталости — ничего. Просто лицо, на котором стерли выражение. Он протянул руку, и рука не дрогнула.

— Отдай, — сказал он беззвучно. — Мне нужно вернуться.

Воздух вокруг стал гуще, как вода, когда заходишь глубже. Я отшатнулся — медленно, как во сне. Алексей был рядом уже через миг — взял меня за плечо, развернул, встряхнул.

— Не смотри, — губы его двигались, как нож. — Это не ты. Это то, что останется, если она тебя съест.

Я собрал огонь — привычный жест, как вдох, — и запустил в тень. Вспышка родилась — и тут же стала плоской. Свет, не дающий тепла. Силуэт «впитал» его, как бумага воду, и шагнул ближе. Ему нравилось, что я стараюсь. Любая сила была здесь приманкой.