— Возможно, — сказал я. — Но если мы все полезем — то и рискнём всем.

— Значит, так, — Ольга перевела взгляд с меня на портал, потом — на тьму. — По логике, портал может быть и правдой. Их лица «там» слишком убедительны. Мы, скорее всего, действительно сдали. Нас ждут. Но тоннель… — Она прищурилась. — Тоннель не для нас. Для тебя, Кирилл.

Настя дернула головой.

— Что? Нет! — Она шагнула ко мне, почти прижимаясь, как ребёнок к старшему брату, которого собираются отправить в чужой город. — Ты не имеешь права. Мы… мы дошли вместе. Ты же сказал — вместе.

— Я сказал — дойдём. Мы дошли, — ответил я. И почувствовал, как где-то за грудиной что-то проваливается, как ступенька в темноту. — А дальше — другое. Дальше моё испытание, личное.

Кир ухмыльнулся криво, нервно.

— Ага. Дальше — твоя личная война? Как всегда. То ты рвёшь жилы, спасая всех, то сражаешься с ловцом в одиночку. Ты думаешь, мы не понимаем? Думаешь, не видим, как ты сам себя сжигаешь? — Он шагнул ко мне вплотную. — Я не дам тебе уйти одному.

— А я и не спрашиваю разрешения, — сказал я. И встал так, чтобы наши лбы почти соприкоснулись. — Потому что если я не уйду один — вы все умрёте. Я это чувствую. У лабиринта есть план на каждого, Кир. На меня — свой. И он не про площадь академии, по крайней мере не сейчас.

— Доводы, — снова сказала Ольга, но уже мягче. Она знала ответ — просто требовала, чтобы я сам его произнёс.

— Представим, что это чистый выход, — кивнул я на свет. — Вы выходите. Комиссия аплодирует, вручают грамоты и прочую дрянь. Первая волна восторгов проходит. Потом начнут задавать вопросы — где я. И тем не менее других претендентов пустят в лабиринт — Я показал на правую арку. — Там, внизу, есть узел. Я его чувствую. И если я его не развяжу — следующая группа… не важно чья, в следующий раз, — не выйдут. Это не только про нас. Это про всех, кто сюда полезет после. Лабиринт изменил правила, и я хочу попытаться вернуть всё на место. Иначе это станет местом смерти, а не экзаменом в будущее.

Ольга закрыла глаза на секунду. Открыв — кивнула. В этом кивке было всё: согласие, злость, бессилие, уважение и какое-то простое человеческое «будь осторожен, дурак».

— Я не пойду, — выдохнул Кир. — Ты не заставишь.

— Не надо. — Я взял его за плечи. — Мне не нужны твои геройства. Тебе — жить. Учиться гасить огонь, а не подпитывать его моей смертью. Ты понимаешь?

Он сглотнул. Глаза блестели, но не от слабости. От ярости, которую он держал на поводке.

— Ненавижу тебя, — сказал он тихо. — За то, что всегда прав.

— Привыкай, — попытался я улыбнуться. Вышло плохо.

Настя стояла совсем близко, маленькая, упрямая.

— Ты вернёшься? — спросила она. Без истерик, ровно, как будто заранее дала себе слово не плакать.

— Если смогу, — честно ответил я.

— Тогда… — Она вытянула руку, положила мою ладонь на свой кристалл. Тёплый, живой свет прошёл по пальцам. — Возьми кусочек. На удачу. — Она улыбнулась — крошечной, почти детской улыбкой, и от этого стало больнее, чем от любой раны. — И не спорь. Он всё равно будет тебя держать, даже если ты упрёшься.

Я моргнул, отгоняя внезапную влагу в глазах.

— Спасибо, Настя.

Ольга шагнула последней. В её руке было что-то блестящее — тонкая пластина, отполированная до зеркала.

— Возьми. Создашь себе металлическое зеркало, чтобы твоё отражение разогнало одиночество — Она попыталась пошутить, не вышло. — И ещё. — На миг её пальцы сжали мои. — Если там будет выбор — выбирай жить. Не геройствовать. Я… — Она хрипло усмехнулась. — Я не скажу это дважды.

— Принято, — сказал я. И впервые за всё время почувствовал, как грудь сжимает не страх, а что-то человеческое, тёплое. Семя, из которого растут «свои».

— Пошли уже, — не выдержал Кир. — Он не передумает, я знаю этого упертого идиота. — Он резко развернулся к порталу, будто боялся, что ноги сами повернут в темноту.

Они шли один за другим. Свет съедал их фигуры, как вода. Настя оглянулась прямо перед тем, как исчезнуть, и её «я смогу» прозвучало так твёрдо, что я поймал себя на мысли: всё не зря. Ольга не оглянулась — просто подняла руку, коротко, по-военному. Кир задержался на полшага. Мне показалось, он шепнул что-то вроде «живи», но, может, мне показалось. Портал закрылся, как дверь, — беззвучно, ровным вдохом.

Зал опустел. Я остался между арками, в самом центре тишины, которая давила сильнее любого гула. Даже собственное дыхание казалось чужим. В голове пусто. Ни отчётов, ни планов, ни красивых слов. Только очень ясное знание: теперь — мой ход.

Я подошёл к правой арке. Тоннель встретил сыростью, как рот зверя, который давно никого не ел. Камень был влажный, живой. В моей руке пульсировали два осколка концентраторов и я чувствовал, что их сила резонирует с моей.

— Ну что, — сказал я лабиринту. — Посмотрим, где у тебя настоящая дверь.

И сделал шаг.

Тоннель тянулся, как чужая мысль: без запаха, без звука, без перспективы. Я шёл, считал собственные шаги, чтобы не потеряться в вязкой тишине, и каждый шаг казался проколом в плотной ткани темноты. Камень под ногами был сухим и тёплым, будто долго лежал под солнцем, которого здесь не было и быть не могло.

На сотом — или тысячном — шаге воздух дрогнул. Не ветер, не сквозняк; скорее, невидимый занавес, который кто-то отдёрнул прямо перед лицом. Тьма порвалась по шву, и я вышел — не в пещеру, не в зал, а в… место, про которое в учебниках пишут «естественная декорация невозможного».

Салун.

Тёплый янтарный свет керосиновых ламп, стекло в латунных оправах, массивная стойка с рядами бутылок, где отражения плывут, как золотые рыбки. Пианино в углу стучит мягко, без спешки; слева — покерный стол, на зелёном сукне — карты, фишки, пепел. Запах табака и жареного мяса накрывает, как одеяло, и на секунду я почти забываю, чем пахнет настоящий лабиринт: мокрым камнем, гарью, кровью.

Мне хватает двух вдохов, чтобы понять: всё это — не настоящее. Не «иллюзия» в том смысле, к которому мы привыкли, — скорее, слой. Обёртка, натянутая на чью-то волю. Люди за столиками двигаются слишком гладко, улыбки у них приклеены в нужных местах, смех звенит, как посуда — и точно так же ломается, если прислушаться. Пианист жмёт на клавиши, а звук уходит куда-то в вату, теряет края.

И только один не похож на декорацию.

Он сидит за покерным столом, лицом ко мне. Тёмная шляпа с узкими полями, жилет, чёрный как свежесбитая чешуя, белая рубашка без единой складки. Пальцы длинные, сухие, на костяшках — тонкие светлые рубцы, не от ножа — от верёвки. Он переворачивает карту — так лениво, как будто у него на это вечность. И поднимает взгляд.

Взгляд — живой. Слишком живой для декорации.

— Абсолют, значит, — произносит он без вопроса, как констатацию. Голос негромкий, в нём нет ни вызова, ни снисхождения. — Присаживайся. Сыграем?