Он наклоняется, и на секунду кажется, что лампы гаснут — или просто свет стекает с потолка, как мёд с ложки.

— Когда услышишь крик издалека, не беги. Сначала оглянись. Этот дом любит тех, кто сначала смотрит под ноги, а потом — в горизонт. И ещё… — он щёлкает пальцами. Со стойки срывается цветная вспышка — и садится мне на плечо.

Попугай. Настоящий. Или настолько убедительный, что спорить глупо. Лоснящееся оперение — изумруд, синий, золотой, клюв блестит, глаза наглые и круглые. Он наклоняет голову набок, цокает, дёргает меня за прядь.

— Ну и морда, — авторитетно констатирует птица. — Хватит на двоих.

— Это — навигатор, — буднично поясняет хранитель. — Он не станет вмешиваться в испытания. Зато ворчит, когда ты идёшь не туда. Иногда — случайно — заводит в тупик. Чисто из любви к искусству. Ты всё равно будешь винить меня, поэтому сразу — пожалуйста.

— Случайно, — попугай обиженно распушается. — Я всегда… ну, почти всегда… веду к светлой стороне. Просто двуногие не умеют летать, только ползать. Это мешает. Юродивые. Что с них взять?

— Если переживёт до конца, сварю из него суп, — бурчу я машинально.

— Вот! — торжествует птица. — Это правильный старт отношений. Я — помогаю, ты — угрожаешь. Сплочённость группы — высший балл! Никакой благодарности!

Я поднимаюсь. Стул тихо скрипит, как будто вздыхает. Хранитель остаётся сидеть, ладонь его легко лежит на краю стола. В его позе — ни вызова, ни участия. Он просто есть. И мне — почему-то — от этого спокойнее.

— Ещё вопрос, — говорю, задерживаясь на шаг. — Если я приду не к тому, к чему «должен»?

— Тогда это будет твой выход, — отвечает он без пафоса. — Не тот, который задуман, — тот, который ты выберешь сам. Я не архитектор твоей дороги, Абсолют. Я всего лишь следящий за освещением.

Он слегка поднимает два пальца — как жест «в добрый путь». Лампы на миг вспыхивают ярче, и салун — раз — смещается в сторону. Как декорация, которую увозят с площадки. Ветер возвращается. Запах табака растворяется, остаётся каменная пыль и дальний рокот.

Я стою на пороге — там, где барные доски без шва становятся влажным камнем. Попугай впивается когтями в плечо, пробует клювом ремень рюкзака, комментирует:

— Слева скучно, справа страшно, прямо — красиво и смертельно. Как по мне — направо. Там хотя бы будет весело.

— И ловушки, — напоминаю.

— В ловушки попадают те, кто не слушает мудрых проводников. — невозмутимо отвечает он.

Я усмехаюсь, поправляю ремни, проверяю рукоять клинка. Мир снова тяжелеет, но уже не давит. Лёгкая, нелепая птица на плече — как крошечный противовес. Тишина перестаёт быть пустотой, становится пространством перед шагом.

Я делаю этот шаг. Камень тихо звенит, где-то в глубине. И новая темнота принимает меня — не с ненавистью. Скорее, с вниманием. Как игрока, который ждёт следующую карту.

Пустой коридор тянулся, как кишка каменного зверя — прямой, без поворотов, с редкими шрамами трещин по стенам. Воздух здесь был сухой, будто его давно прогнали сквозь решето. Каждый мой шаг отдавался глухо, а эхо возвращалось ленивое, словно и оно устало.

— Слишком медлительный, — в третий раз за минуту сообщил попугай, сидящий у меня на плече. Он клюнул в воздух, будто ловя невидимую мушку. — Двуногие всегда медлительные. Если бы у тебя были крылья, мы бы уже давно пролетели три таких тоннеля.

— А если бы у тебя был язык поменьше, я бы хоть раз за пять минут услышал тишину, — буркнул я, смахивая каплю пота со лба.

Птица возмущённо зашуршала крыльями, распушилась так, что едва не соскользнула мне на руку.

— Болтлив? Это я-то болтлив? — пафосно вытянул шею попугай. — Это называется мудрое сопровождение! Великий проводник обязан говорить, а жалкий двуногий обязан слушать. Особенно если двуногий добровольно засунул свою голову в кузнечный горн.

— В какой ещё горн? — хмыкнул я, боковым зрением отмечая новую трещину в стене, тянущуюся вверх, будто кто-то вонзил сюда коготь.

— В этот, — клювом птица ткнула в темноту впереди. — Лабиринт же. Разве это не горн? Смотришь вокруг — искры, молот, удары судьбы. А ты, двуногий, сам сюда влез и теперь удивляешься, что жарко.

— Отличная философия, — сказал я сухо. — Только проводники обычно показывают дорогу, а не читают лекции.

— Я показываю, — возмутился попугай, хлопнув крыльями. — Вон, прямо иди. Всё просто. Не сворачивай. И думай, как не сгореть.

— С тобой точно не соскучишься, — вздохнул я и поправил ремни рюкзака.

Эхо моего голоса разошлось по тоннелю и заглохло. В груди сидело странное чувство: этот путь мог тянуться часами или оборваться в любую секунду, открыв новую ловушку. А на плече, вместо молчаливого бремени, болтался пёстрый комок сарказма и самомнения, уверенный, что он — важнее всего на свете.

И всё же с ним шаги были не такими тяжёлыми. Даже если я половину времени представлял, как жарю его на вертеле.

Холодный камень под ногами дрожал, будто сам тоннель ждал исхода. Из тени выступала фигура, сначала бесформенная, вязкая, а потом черты обострились, как будто кто-то вытянул их из сырой глины. Пасть, усеянная клыками, распахнулась первой. Следом — вытянутый череп, налитые жёлтым глаза с тонкими, как щели, зрачками. Тело собиралось кусками: широкие плечи, обтянутые толстой, чешуйчатой кожей, руки с когтями вместо пальцев, мощный хвост, царапающий камень. Передо мной стоял крокодил, но не зверь с болот, а человекоподобный кошмар, прямая, гибкая туша, созданная чтобы давить и разрывать.

— О-о-о! — попугай радостно взвизгнул и взмыл под потолок, хлопая крыльями. — Вот это подарок! Сейчас моего двуногого сожрут, и я свободен! Полечу по своим делам, а его косточки пусть здесь греют камни!

Я перехватил меч, прижимая локоть к корпусу. Крокодил шагнул вперёд. Двигался он медленно, но в каждом шаге было столько уверенной тяжести, что камень под ногами откликался глухим басом. Он был хищником, который знает: добыча не уйдёт.

И правда — первый бросок оказался невообразимо быстрым. Он будто сжал всё тело в пружину, а потом выстрелил, пасть щёлкнула в сантиметре от моей головы. Я едва успел уйти в сторону, воздух засвистел у виска, а за спиной раздался треск: камень, куда ударили челюсти, осыпался крошкой.

— Ха-ха! Видел? Чуть башку не откусил! — попугай метался над головой, перекрикивая гул боя. — Двуногий, не тормози, а то я не успею крылья сложить!

Я сделал выпад, нацелившись под руку твари. Лезвие скользнуло по серой коже, оставив лишь светлую полосу. Ни крови, ни ранения. Чешуя оказалась слишком крепка. Крокодил даже не замедлился. Его хвост полоснул сбоку, с силой, будто железная балка врезалась в грудь. Меня отбросило к стене. Камень ударил в спину, дыхание сбилось, плечо загудело, будто туда вбили раскалённый кол.