Я наклонил клинок. В ответ — лёгкий разворот серпов, как на тренировке. Никакого пафоса. Те, кто умеют, не спорят. За спиной ветер подобрал другой аккорд, ниже, глубже, будто кто-то перевёл стрелку на иную скорость.

Первый обмен поставил всё на место. Пустота там, где я рассчитывал массу, удар там, где был воздух. Серпы не резали — уводили. Рёбра поймали шлепок ветра, но отозвались, как от удара кувалдой. Любая попытка «прижать» проваливалась — клинок скользил в ничто, а вслед прилетал обжигающий холод, как мокрым снегом по шее. Шаги приходилось не делать — угадывать. Он не двигался — переставал существовать в одном месте и возникал на полшага сбоку, как тень фонаря, когда лампу крутят.

Вспышки стали единственным настоящим оружием. Не постоянный факел — режущие иглы. Удар — отзеркаливание света от кромки, и в образовавшемся «окне» — рез. И ещё. И ещё. Владыка ветра впервые сбился на полшага. По серпу пробежал тонкий, еле видимый трещинный отблеск. Кивок — не уважение, а отметка: замечено.

— Грязно, — произнёс мой голос с чужой интонацией. — Но работает.

— А мне — жить хочется, — ответ прозвучал сухо даже для меня. Хороший знак. Язык заработал — потому играю по своим правилам.

Он перестал играть. Сложил рой в одно полотно, накрыл сверху, как сетью. Туман потрескивал вокруг, будто сухостой готовился сгореть; порывы пошли сериями. Поднять клинок, отбить — и сразу сантиметр влево, шаг назад, срез снизу, вспышка, увод. Плечо налилось свинцом, локоть шипит от перенапряжения, в ладони ломит старый ожог. Лёгкие горят, но каждая новая попытка подмять меня под ритм возвращается щербатой. В пустоте нашёл маленький хриплый смешок — собственный. Да, нравится. Эта грань, когда любое неверное движение — минус полжизни, странным образом лучше любой похвалы. В этом ощущении нет притворства.

— Смотри-ка, оживился, — ворчливо-изумлённо отметил сверху проводник. — Только не влюбляйся тут ни в кого. У ветра характер скользкий, как твои доводы.

Кульминация пришла без фанфар. Рой встал куполом, серпы — вертикально, как два лезвия гильотины, сходящиеся на макушке. В этот момент пришло понимание — не стоит давить силой, нужно слушать дыхание. Закрыл глаза, выпустил на секунду клинок из всех тактик, оставил однажды выученный урок: свет — не фонарь, он помогает принять решение. Поднять руки, вложить в блок не силу — намерение стоять. Вспышка пошла не по металлу, а по самой структуре потока. Воздух схлопнулся, как бумажный пакет, лопнувший в детских руках. Владыка воздуха взвыл глухим, неприятным голосом и распался — не на куски, на пыль, очень мелкую, как перья, истлевшие от старости.

Аккорд ветра разом оборвался. Тишина откатилась волной, оставив в ушах тонкий писк. Полоса под ногами затвердела, будто кто-то переключил режим. Перехват рукояти, короткий хриплый выдох, два пальца к виску — не приветствие, а проверка: жив.

— Ну, двуногий, — лениво потянулся проводник, зависнув на расстоянии вытянутой руки, — выглядел так, будто тебя в муку макали и забыли вынуть. Враг умер от смеха, клянусь ветром.

Улыбка вышла кривой и ненужной, зато внутри что-то отозвалось ровно. Не пустота — наполненность. Такой, какую дарят не победы, а пережитая грань. Опасное чувство: притворно-нежное, липкое. На таком легко поехать крышей. Запомнить. Отложить. Здесь оно даёт выдержку, дальше — может сжечь.

Туман впереди разошёлся, как шторы, открывая узкую тропу к следующему пролёту. Пальцы ещё дрожали, но шаг пошёл ровно. Позади пернатый шумно почесал клюв о крыло, как старик, путающийся в пуговицах.

— Идём, двуногий, — проворчал он добродушнее обычного. — Раз уж ты сегодня не упал, грех не посмотреть, что приготовило тебе следующее недоразумение.

— Ты, кажется, говорил, что здесь умные летают, — напомнил я.

— Я говорил — умные летают. Про тебя — ничего не говорил, — удовлетворённо ответил мерзавец и взмыл выше, туда, где туман заново собирал зал.

Новый коридор ждал. Воздух уже не резал. В нём осталось только эхо боя и лёгкий запах озона — как воспоминание. В груди — ровный ход. Ступня легла на камень. Следующая сцена — по расписанию лабиринта. А вот ответы — по моему.

Пламя пришло без предупреждения. Коридор тумана вспыхнул по швам, и воздух стал густым, словно в кузнечном горне. Из огненных завес шагнули сразу десять фигур — не живые, но и не совсем фантомы. Те же очертания, те же клинки, только каждый был изломан жаром, искажён дрожью пламени. Они двигались слаженно, как одно пламя, разделённое на языки. Удар с трёх сторон сразу — перекрёстное кольцо.

Первый откатился, второй — пошёл в грудь. Клинок встретил огонь, металл зашипел. Секунда — и пальцы уже вспотели от жара. Десять сразу — это не игра, даже если каждый из них слабее того, первого, что встретил меня. Тут давила не сила удара, а само количество. Один отвлекает, двое заходят сбоку, третий режет сзади. Чуть зазевался — плечо скользнуло рядом с пылающим клинком, жар прожёг кожу даже сквозь доспех.

Пришлось искать выход. Лезвиями их не победить — слишком вязкие, огонь снова собирался после каждого рассечения. Но было одно «но» — влага. Даже в этом выжженном коридоре она чувствовалась. Ветер приносил еле заметные капли сырости, пряча их в трещинах камня. Я потянулся к этой влаге. Воздух отозвался прохладой. Сначала получилось только сбить температуру. Но этого хватило: один из двойников, прыгнувший с бокового рывка, сорвался, его пламя брызнуло паром и потускнело.

— Ну вот, двуногий, — раздалось сверху, сквозь треск пламени. — Ты нашёл себе новую игрушку? Тушить свечки?

Стиснул зубы. Игнорировать пернатого было сложнее, чем этих фантомов. Каждый вдох превращал воздух в молот, каждая вспышка сбоку пыталась сбить внимание. Но постепенно ритм нашёлся: собрать капли в ладони, разбросать — и сразу удар. Один исчез в облаке пара, второй — растворился в каплях, третий дёрнулся и застыл, будто его окатило ледяным дождём. Их стало меньше.

Но это была лишь разминка.

Туман впереди расступился, и шагнул он. Не копия из жара, не фантом. Почти я. Доспех — такой же, только без изъянов, гладкий, будто выкован из самого пламени. Клинок — мой, но чище, без сколов, сияющий, как раскалённый металл. Взгляд — глаза, наполненные огнём, будто в зрачках живут костры.

Он скалился. Не улыбка — именно оскал, волчий, и при этом странно уверенный. Будто смотрю в зеркало, где я — сильнее, красивее и страшнее.

— Ну, двуногий, — прошипел сверху пернатый. — Вот теперь посмотрим, кто из вас больше сгорит: ты от него или он от своей гордыни.

Я сделал шаг вперёд. Огонь вокруг сжался, уступая место этому двойнику. В груди закипела смесь страха и странного азарта. Вот он — настоящий бой. И казалось, что теперь-то лабиринт играет всерьёз.

Огненный шагнул ближе, и воздух между нами стал дрожать, словно перегретое стекло. Его голос был таким же, как мой, только чуть глубже и резче, будто каждое слово выковывалось на наковальне.

— Сражаться вовсе не обязательно, — сказал он, медленно, будто подбирал слова. — Ты можешь выйти отсюда живым, здоровым… даже сильнее, чем вошёл. Нужно лишь отказаться от того, что именуют Абсолютом, и принять одну стихию. Одну — и довести её до совершенства.