Я стоял, тяжело дыша, рука дрожала, а в ушах звенело. Сфера распалась на мелкие капли, и они, словно дождь, упали вокруг, шипя на раскалённом камне.

— Ну, двуногий, — прокаркал сверху проводник, — если ты ещё раз устроишь такое шоу, я возьму деньги за вход. Хотя… — он сделал паузу и добавил с ехидцей, — зрителей всё равно сожгло бы к чёрту.

Я усмехнулся сквозь хрип, но внутри бурлило совсем иное. Эта победа не принесла облегчения. Она принесла понимание: огонь теперь прочно поселился во мне. И это было не меньшее испытание, чем сама битва.

Пламя угасло, но дрожь в руках не уходила. Казалось, кожа всё ещё горит, хотя на ней не осталось ни ожогов, ни копоти. В груди билось что-то новое, не мое — слишком горячее, слишком дикое.

Я поднял голову. Пернатый завис чуть выше, не привычно насмешливый, а какой-то тяжёлый в голосе.

— Эй, двуногий, — сказал он без привычного карканья, почти ровно. — Не вздумай делать следующий шаг. Сначала осознай, что только что случилось.

Я прищурился. — С каких пор ты стал философом?

— С тех пор, как мне надоело таскать юнцов, которые бегут вперёд, не поняв, что под ногами. Ты впервые начал путь родства с огнём. Это не игрушка. И уж точно не последний раз, когда огонь попробует тебя на вкус.

Я хотел огрызнуться, но слова застряли. Он был прав. Внутри всё ещё пульсировала чужая сила, словно тлеющий уголь в костре.

— Ты думаешь, победил копию, — продолжал он. — Но победа над пламенем никогда не бывает окончательной. Оно будет ждать, пока ты ослабнешь, пока забудешь о нём. И снова рванёт наружу. Этот бой был самым сложным, что тебе довелось пройти. Пока. Но дальше, скорее всего, будет хуже.

— Ты радуешь, — усмехнулся я, хотя в груди было пусто.

— Я предупреждаю. Усвой урок, двуногий. Лабиринт не любит торопыг. Отдохни. Дай себе и этой силе притереться друг к другу.

Я сел прямо на камень. Влага от моей же атаки ещё не высохла, камень был прохладным. Скинул доспех с плеч, позволив воздуху обжечь кожу. Сколько у меня времени? Никто не скажет. Но попугай был прав: шагнуть дальше, не поняв, что только что произошло, — значит подставиться.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Передышка не повредит.

Пернатый кивнул, будто удовлетворённый, и замолчал впервые за всё время.

Я закрыл глаза. В груди пульсировал огонь. Не враг, но и не союзник. Пока.

Сидя на холодном камне, я слушал, как сердце постепенно сбивается с яростного ритма до нормального, и впервые за всё время пернатый молчал. Даже дышалось как-то иначе, будто в груди осталась искра, которую не удастся потушить ни водой, ни временем. Она жила своей жизнью.

Минуты тянулись вязко. Я уже почти начал думать, что летающая скотина, наконец, умолкла навсегда, как вдруг сверху раздалось довольное:

— Ну что ж, двуногий, поздравляю! Теперь ты сроднился с огнём. Есть отличная вероятность, что ты сгоришь, к чёртовой бабушке. А я останусь здесь, Великий Проводник, в гордом одиночестве. — Пауза, и почти весело: — Скучать не буду, можешь не переживать. Гори себе спокойно, а я найду нового подопечного. Может, того хотя бы не придётся вытаскивать из каждой ямы.

Я приоткрыл глаза и уставился в его блестящие бусины-глаза.

— Что за чушь ты несёшь?

— Чушь? — он возмутился так искренне, будто я оскорбил святое. — Я никогда не несу чушь. Я несу только мудрость.

— Ну-ну. Давай, просвети меня.

Он расправил крылья, словно готовился к проповеди.

— Мудрость в том, что если ты абсолют, и внутри тебя вдруг одна стихия начала брать верх, вариантов немного. Первый: эта стихия пересилит все остальные и станет единственной. Сгорит всё остальное, и ты останешься, как костыль на одной ноге. Второй: стихия просто порвёт твою энергетическую систему изнутри, и ты разлетишься пеплом.

Я медленно выдохнул.

— То есть других вариантов нет?

— Почему нет? — в голосе пернатого прозвучала насмешка. — Варианты всегда есть. Нужно лишь найти способы сродниться с другими стихиями, пока огонь не сожрал тебя целиком. Баланс, двуногий, даже ты должен был о нём слышать.

Я усмехнулся, глядя на клокочущую тьму впереди. Баланс. Слово звучало красиво, но на деле оно означало, что мне придётся снова шагать в неизвестность.

Новый зал встретил меня непривычной прохладой. Стены будто выточили из гладкого камня, но по их поверхности стекали тонкие струи влаги, собираясь в лужи на полу. Воздух пах сыростью, как в старом подвале после дождя. Шаги отдавались гулким плеском, и этот звук сразу напоминал — здесь противник иной.

Попугай устроился где-то под потолком и довольно прокаркал:

— Ну вот, двуногий. Добро пожаловать в баню без пара. Осторожнее, а то поскользнёшься и утонешь в собственной глупости.

Я не ответил. Уже знал: чем больше буду огрызаться, тем веселее ему станет.

Из темноты впереди поднялись первые силуэты. Те же безликие копии, но теперь их движения были вязкими, будто сами сделаны из воды. Капли стекали с их тел, оставляя за собой следы, а шаги напоминали всплески.

Попробовал повторить приём, что с огнём: собрал в ладони силу и потянул её наружу, надеясь зацепить источник в копиях. Ничего. Словно схватил пустоту. Энергия отозвалась вяло, чужая, скользкая, будто вода сама смеялась надо мной.

Первый удар пришёл сбоку. Копия ударила не кулаком, а целым потоком. Я отлетел к стене, плечо обожгло холодом. Поднялся, отфыркиваясь, и перехватил клинок. Свет скользнул по стали, но вода только зашипела и сомкнулась вновь.

— Что, двуногий, трюк не работает? — голос сверху был доволен, как всегда. — Вода не огонь, её не схватишь так просто. Она утекает сквозь пальцы.

Я отмахнулся от очередного выпада. Ещё двое. Бились иначе: один сковывал движения ледяным холодом, второй атаковал спину струёй, которая сбивала дыхание. Каждый шаг давался тяжело, казалось, я тону стоя.

С трудом разогнал их, клинок едва держался в руках. Каждая схватка с этими пустыми копиями отнимала силы, но я справился. Перевёл дыхание, вытирая пот и воду с лица, и поднял взгляд.

Впереди, сквозь струящийся мрак, шагал новый силуэт. Движения медленные, уверенные. Он был не из капель, а из плоти и крови. Мои черты, моя осанка. Но глаза — синие, глубокие, будто внутри них плескался целый океан. На лице тень улыбки, но не доброй, а холодной, как сама стихия.

Я сжал клинок крепче. Это был не просто очередной фантом. Это был я — но отдавший себя на волю воды.

Синий свет блеснул в его глазах, и тишина зала наполнилась холодным, протяжным эхом — словно смех, который рождался не из глотки, а из самой воды вокруг.