Один из безликих ухватил меня за ногу, я обрушил на него струю пламени, другой ударил в грудь — воздух вышибло, мир качнулся. Я рванулся, вложил весь запас в горизонтальный разрез, и трое сразу пошли трещинами, осыпались щебнем.

Последний держался дольше всех. Он словно учился у предыдущих: щитом закрывал слабые места, бил сериями. Пришлось раскалить клинок добела, вложить остаток света — и тогда камень лопнул, словно перегоревший сосуд.

Я опустился на колено, опираясь на клинок, дыхание резало лёгкие, во рту стоял вкус каменной пыли.

И вот тогда земля под ногами снова дрогнула. Не так, как от ударов безликих, а глубже, увереннее. Почва передо мной разошлась, и из трещины поднялся силуэт.

Он не был размазанной копией. Это был я. Или точнее — то, чем я мог бы стать. Доспех — цельный, отлитый, с прожилками кристаллов, как будто камень сам выбрал его телом. Глаза светились ровным зелёным светом. Он поднял руку, и за его спиной сама земля поднялась стеной, подчёркивая — он здесь хозяин.

Попугай сверху негромко хмыкнул:

— Ну вот, двуногий. Отсюда тебя не выпустят. Может я полечу домой? Всё равно тебя прибьют.

Я сжал рукоять клинка сильнее. Воздух в зале стал вязким, земля ждала, кому отдаться. А копия лишь скривила губы в уверенной усмешке.

Земляной я вышел вперёд и даже не стал торопиться с первым ударом. Он просто вскинул ладонь, и пол вокруг вздыбился, вырастая в шипы. Я отпрыгнул в сторону, пытаясь ухватиться за ту же энергию, чтобы перехватить управление, но камень слушался не меня, а его. Любая попытка вцепиться в жилы пола отзывалась чужой силой, глухим толчком в грудь, словно сама стихия отталкивала меня.

Копия не спешила. Он будто испытывал меня, посылая по кругу низкие волны земли, которые сбивали равновесие. Пришлось отвечать. Я вызвал поток воздуха, заставил его резонировать, и ударная волна сорвала гребень почвы прежде, чем тот ударил по ногам.

Огонь был опаснее: несколько раз я разгонял пламя, чтобы прожечь каменные заслоны, но в ответ он сжимал землю в монолит и пламя гасло, оставляя лишь дым. Вода помогала лучше — струи вбивались в трещины, выбивая куски. Но и тут двойник обрушивал сверху новые глыбы, глуша мои попытки.

Мы кружили по залу, и вся земля здесь отзывалась только на него. Я не мог перехватить основу, но мог мешать. То гасил атаки огнём, превращая каменные удары в хрупкий шлак. То водой охлаждал почву, заставляя его атаки скользить. То резкими порывами воздуха сносил каменные осколки, открывая себе коридор для атаки.

Каждый его выпад сопровождался тяжёлым гулом, словно в грудь били молотом. Каждый мой контрудар не давал пробить мою защиту. Я понимал, что он сильнее именно здесь, но он тоже осознавал — сломить меня с ходу не выйдет.

В какой-то момент мы оба остановились. Камень вокруг заледенел от влаги и растрескался от жара. Воздух вибрировал, и в этой дрожи чувствовалось шаткое равновесие. Он смотрел на меня своими светящимися глазами, я держал клинок перед собой, и впервые почувствовал — мы оба ищем не силу, а слабость друг друга.

Это был тупик. Но тупик, который неизбежно должен был прорваться.

Я сосредоточился на воде. На каждом вдохе собирал влагу, вплетал её в землю, заставлял камень под ногами расползаться вязкой жижей. Твердый пол постепенно превращался в болотную кашу — ноги увязали по щиколотку, каждое движение давалось тяжелее.

Земляной двойник напрягся. Его атаки потеряли резкость: глыбы поднимались медленнее, каменные шипы ломались, едва успев вырасти. Он по-прежнему контролировал стихию, но теперь почва перестала быть послушной опорой, превратившись в сырой комок.

Мне это давалось непросто. Вода уходила послойно, и чем сильнее я насыщал почву, тем ощутимее пустел внутри. Сила уходила не рывками, а постепенно — тонкими нитями, тянущимися к каждому движению противника. Приходилось останавливаться, переводить дыхание, лишь затем снова атаковать магией. Я не мог позволить себе выжечь всё до дна: нет гарантий, что это его убьёт, и если потрачу всё сейчас — дальше просто не выживу.

Двойник, несмотря на вязкость почвы, не сдавался. Он вытягивал глыбы прямо из глубины, с трудом, но упрямо. Раз за разом бросал их в меня, будто проверяя мою выносливость. Я парировал порывами воздуха, гасил удары огнём, разбивал встречными потоками воды.

И всё же разница оставалась. Он будто цеплялся за каждую крупицу камня, а я чувствовал, как почва становится мягче, пластичнее, всё хуже слушается его команд. Грязь тянула вниз не только меня, но и его.

Схватка зашла в странную стадию: никто из нас не мог нанести решающий удар, но и остановиться тоже не выходило. Каждый шаг становился тяжелее, удары отдавались эхом в висках. Он атаковал — я отбрасывал. Я давил влагой — он вытягивал из глубины новое ядро камня.

Было ясно: долго в таком темпе не протянем. Вопрос стоял только в том, кто первым сорвётся — он или я.

Я отпустил воду, позволив ей стечь в трещины, и вместо этого поднял огонь. Пламя всегда отзывалось быстрее остальных стихий — горячая волна сразу ударила в грудь, растекаясь по венам, будто расплавленный металл.

Я воздвиг вокруг двойника стены огня. Пламя сомкнулось плотным кольцом, ревущее и жадное, с каждым ударом жар выбивал у него почву из-под ног. Земля, ещё недавно вязкая от влаги, зашипела, задымилась и начала высыхать. Крошившийся песок осыпался под его ступнями, лишая опоры.

Он пытался поднять новые глыбы, вытянуть колонны, но я бил огнём по каждой из них, нагревая до бела. Камень трещал, крошился, распадался в пыль. Его заклинания рушились прежде, чем успевали оформиться.

Я шагнул вперёд и сомкнул огонь куполом. Внутри заколыхался раскалённый воздух, волнами искажая фигуру противника. Я вливал туда всё, что оставалось, выжимал последние силы, чувствуя, как тело горит изнутри. Купол сжимался, температура росла.

Через несколько вдохов стены пламени дрогнули и погасли. Передо мной стояла застывшая фигура — мой двойник, но уже не живой. Он превратился в стеклянную статую, окаменевший силуэт с искажённым лицом, в глазах которого навеки застыло ослепительное пламя.

Я выдохнул, согнувшись, едва не рухнув. Горло пересохло, грудь будто сжала раскалённая рука. Силы уходили стремительно, но зрелище этой стеклянной оболочки удержало меня от падения.

— Ну, двуногий, не знал, что ты ещё и садист, — раздалось сверху с насмешкой, — если так дальше пойдёт, скоро весь лабиринт превратишь в стекольный цех.

Я поднял взгляд. Над головой кружил пернатый, отбрасывая нелепую тень на пол, и даже в его голосе слышалась не только насмешка, но и осторожная нотка уважения.

Я присел прямо на камень, упёрся ладонями в колени и какое-то время просто слушал, как внутри гудит кровь. Жар, что я впустил в себя, всё ещё не хотел стихать — казалось, лёгкие горят, а по венам течёт не кровь, а расплавленный металл. Перед глазами стояла стеклянная оболочка моего двойника, блестевшая в отсветах умирающего огня.