За воротами что-то шевельнулось. Потом ещё. Мы вышли наружу — тихо, не включая основной свет.

Десять фигур стояли на дороге. Люди — по форме, но не по сути. Серые лица, пустые глаза, ни капли эмоций. Они просто смотрели.

Алексей активировал заклинание света.

Пламя осветило их — и стало ясно: это был гарнизон. Точнее, то, что от него осталось.

— Не атакуй, — сказал Алексей. — Они не враги. Уже нет.

— Что значит “уже”?

— Они под ментальным контролем. Почерк знакомый.

Один из них шагнул вперёд. Голос был будто из бездны: десятки интонаций в одном теле.

— Мы нашли путь. Разлом ждёт.

Я почувствовал, как леденеют пальцы. Алексей тихо выругался, поднял посох.

— Это ловцы. Им нужны носители, чтобы проникнуть дальше.

Фигуры дёрнулись, как марионетки, и в следующее мгновение кинулись вперёд.

Алексей ударил посохом о землю — и мир взорвался белым светом. Когда сияние погасло, от людей остались лишь силуэты из пепла. Воздух дрожал, будто сам боялся.

Я выдохнул:

— Они ушли?

— Нет, — ответил Алексей. — Просто тела сгорели. То, что их вёлo, вернулось за грань.

Мы молчали. Только ветер шуршал в пустых палатках.

И тут сверху раздалось знакомое ворчание:

— Лучше бы я остался в лабиринте. Там хотя бы всё понятно, а здесь чёрт знает что творится.

Я поднял голову. На ветке рядом сидел попугай, нахохлившийся и недовольный.

— Тебя никто и не приглашал в наш мир, — сказал я.

— Это всё моё доброе сердце, — буркнул он. — Сдохнешь ведь без моей помощи.

— Пока ты больше мешаешь.

— Вот она, человеческая благодарность, — вздохнул попугай, покосился на угли и добавил: — Хоть жариться есть на чём.

Я покачал головой, но усмехнулся. После ночи вроде этой даже его болтовня звучала как напоминание, что мы ещё живы.

Алексей молча сел у костра, глядя в сторону тьмы, где скрывался Московский разлом. Я знал, он не сомневается: дальше будет веселее. Утро выдалось хмурым.

Солнце не столько вставало, сколько медленно пробивалось сквозь серую пелену облаков. Мы шли вдоль старой дороги, ведущей от заброшенной базы к западным холмам. Воздух всё ещё пах пеплом и металлом — след ночной вспышки не хотел уходить.

Я шёл чуть позади Алексея и наконец спросил:

— Так что, меня сюда отправили на перевоспитание или на смерть?

Он усмехнулся, не оборачиваясь:

— А ты не такой дурак, каким кажешься.

— Серьёзно спрашиваю.

Алексей замедлил шаг, оглянулся.

— Тебя хотели исключить. И изолировать от общества.

— Это ещё за что?

— Ты опасен. Даже не по собственной воле. У таких, как ты, выбросы силы непредсказуемы. Есть вполне законные способы “ограничения свободы” для подобных случаев.

Я фыркнул.

— Значит, тюрьма с видом на леса?

— Скорее вечная практика самоосознания за решёткой.

— И что же изменило их решение?

— Я.

Он улыбнулся краем губ.

— Попросил, чтобы тебя отдали мне в ученики. Универсалы должны держаться вместе. Мы — вроде изгоев, а это сближает.

— Приятно слышать. Главное, чтобы эта свобода не оказалась короткой.

— Лучше короткая свобода, чем длинное заточение, — ответил Алексей спокойно.

Сзади раздалось недовольное карканье:

— Нельзя двуногого запирать! Он ещё не проверил все способы сдохнуть!

Я закатил глаза.

— Ты мне льстишь, пернатый.

Попугай возмущённо распушился:

— Я просто переживаю за твою статистику. Её надо разнообразить!

Алексей усмехнулся.

— С таким спутником и врагов не надо.

— Угу, — буркнул я. — Особенно когда этот спутник ещё и болтливей любого лектора.

Попугай гордо клюнул воздух и замолчал — на целых пять минут, что по его меркам было подвигом.

Утро началось с запаха пепла и сырого ветра.

От лагеря, где ещё вчера стояли палатки и слышались голоса, остались одни остовы костров, да обугленные доски. Земля почернела, будто сама горела изнутри.

Я шёл рядом с Алексеем, стараясь не смотреть на обугленные силуэты, отпечатавшиеся в грунте. Не тела — просто следы магии, но от этого не легче.

Иногда я замечал слабое свечение в земле — остаток тех, кто был здесь до нас. Магия умирает медленно.

— Думаешь, их можно было спасти? — спросил я, больше для того, чтобы заглушить тишину.

Алексей не сразу ответил.

— Если бы они хотели спастись, не пошли бы на сделку с ловцами.

Он сказал это спокойно, но в голосе слышалось раздражение.

Я понимал почему. Для мага нет позора хуже, чем продать душу тварям, против которых сам же когда-то воевал.

Попугай, сидевший у меня на плече, шевельнулся и буркнул:

— Я же говорил, что это плохое место. Даже трупы здесь молчат.

— Замолчи, — тихо сказал я.

— О, он мне угрожает, — протянул он с преувеличенной обидой. — Прекрасно. Я спасаю тебе жизнь, а ты грубишь. Человеческая неблагодарность не знает границ.

Алексей усмехнулся, но ничего не сказал. Он проверял дорогу — будто искал что-то невидимое.

Я заметил, как его пальцы слегка светятся: он отслеживал потоки энергии.

— Что там? — спросил я.

— Остатки силы. Кто-то шёл сюда, но не просто шёл. Распылял энергию. Видишь вот эти трещины в земле?

Я присел. Тонкие, будто от высохшей глины, линии тянулись вдоль дороги и светились тусклым, почти незаметным светом.

— Похоже, кто-то не в силах держать энергию внутри, — сказал Алексей. — Словно треснувший сосуд, доверху налитый водой.

— Марионетка?

— Почти наверняка. И недолго ей осталось. Когда ядра начинают вытекать через тело, оно долго не живёт.

Мы двинулись дальше.

Пыль под ногами тихо вздымалась и оседала, будто боялась нарушить покой.

Солнце наконец пробилось сквозь серое небо и заиграло на обугленных останках.

Я шёл и думал: сколько ещё таких идёт впереди нас? Сколько людей решили сыграть с ловцами и проиграли?

А попугай, не выдержав тишины, снова заговорил:

— Знаешь, двуногий, если всё закончится плохо, я тебя переживу. Я расскажу миру, что ты был прекрасным идиотом.

Я хмыкнул:

— Расскажи. Только постарайся не сдохнуть от собственной болтовни.

— Это мой план “Б”, — серьёзно ответил он.

Алексей не вмешивался. Только шёл молча, глядя вперёд — туда, где тянулась дорога к северу.

И почему-то у меня было чувство, что за этим дымным горизонтом мы встретим не просто очередных марионеток.

Дорога постепенно теряла форму — глина сменила камень, следы тянулись неровной цепочкой и исчезали в тумане.

Воздух стал плотнее. В нём чувствовалась магия — старая, выжженная, тянущаяся откуда-то спереди.

Алексей остановился, нахмурился и спросил:

— Чувствуешь?

Я кивнул.

Тяжёлая, вязкая энергия. Будто кто-то носит в себе десятки ядер и не может их удержать. Сила просачивается наружу, как вода из треснувшего сосуда.

Мы пошли тише. Даже попугай замолчал, что уже само по себе выглядело тревожным.