Парень повернул ко мне голову, не меняя выражения лица.

— Кажется, вы меня с кем-то перепутали, — произнёс он лениво.

— Так я к вам и не обращаюсь, — ответил я. — У меня более традиционные интересы.

Он замолчал на вдохе — на долю секунды, понятную только тем, кто привык слушать тишину. Пальцы его скользнули по краю кармана — проверил, на месте ли пузырёк. Затем улыбка вернулась — отрепетированная, чуть снисходительная.

— Я не запомнил, чтобы нам представляли…

— Кирилл Львов, — подсказал я.

— Без рода? — в голосе появился интерес: странная смесь любопытства и брезгливости.

— Родовитости у меня достаточно, — сказал я спокойно. — А вот с манерами нынче туго. Но у вас есть шанс не развивать конфликт.

Он чуть наклонил голову, оценивающе, как смотрят на коня на ярмарке. Потом перевёл взгляд на Анастасию:

— Вечером у входа в Зимний зал будут встречать. Не забудьте приглашение.

— Мы не забудем, — ответила она.

Он задержал на мне взгляд — холодный, совсем без улыбки — и ушёл так, будто и не было нас у фонтана. Шаги тихие, лёгкие; в них слышалось — «пожалеешь». Я видел таких. Они предпочитают не пачкать перчатки — у них есть те, кто пачкается за них.

— Спасибо, — сказала Анастасия, когда его силуэт растворился в колоннаде. Голос слегка дрогнул и тут же стал прежним, спокойным. — И… извини за навязанное общество.

— Мы с тобой давние партнёры, разве нет? — ответил я. — Лабиринт помнит.

Она впервые за эту сцену улыбнулась по-настоящему — коротко, но тепло.

— Лабиринт помнит, — повторила она. — И, кажется, не отпускает.

— Кто он? — спросил я негромко.

— Из тех, кто привык решать за других, — сказала она так, будто описывала погоду. — Фамилия тебе ничего не скажет, да и она здесь не имеет значения.

— А чем заняты его карманы?

— Тем, что в них случайно падает, — сказала она ещё тише. — Кирилл, осторожнее. Сегодня и без этого хватит о чём беспокоиться.

— Я аккуратно. Почти всегда.

— Почти всегда — это твоя коронная фраза, — вздохнула она. — Встретимся к началу бала?

— Если не сгорю на репетиции танцев, — сказал я. — Я давно не танцевал с приличными людьми.

— Тогда считай, что тренировку ты уже прошёл, — ответила она и ушла — не оглядываясь, с той самой прямой спиной, которую не согнёшь ни чужой фамилией, ни бессмысленным блеском.

Из тени колонны вывалился Киря, как будто так и стоял там всё время.

— Я ничего не слышал, — сообщил он, — но видел всё. У него в кармане было что-то маленькое и стеклянное.

— Магарыч, — сказал я.

— Прекрасно. На балу будет весело.

— На балу нужно быть аккуратнее, — поправил я. — Ты где пропадал?

— Доставал пропуск для попугая.

— И как?

— Плохо. Ему разрешили сидеть на карнизе и не шуметь.

— Это хуже смертного приговора, — прокаркал знакомый голос у нас над головами. Попугай спланировал на перило фонтана, посмотрел вслед ушедшему аристократу: — Хищник. Домашний. И не сам охотится — дрессирует волков.

— Не начинай, — сказал я. — Сегодня мне нужны только танцы.

— А мне — орешки и место повыше, — заявил попугай. — Я хочу видеть, как ваша светская жизнь делает вид, что у неё всё под контролем.

— У кого-то так и есть, — заметил Киря. — У меня, например. Я контролирую, со сколькими девушками сегодня не буду танцевать.

— Считать до нуля несложно, — согласился я.

— Обидеть хочешь? — спросил он, но усмехнулся. — Ладно. Слушай. Про этого… загадочного друга.

— Дальше.

— Он не забудет твоё вмешательство, но сам не станет руки марать. У него для этого есть помощники, — Киря кивнул на дальний проход, где маячили двое старшекурсников. — Ветлугин и его тень. Любят «законные поводы».

— Законные поводы — это моя любимая часть, — сказал я. — Там всегда есть правило, на которое они не рассчитывают.

Киря посмотрел на меня внимательнее:

— Если всё зайдёт слишком далеко, ты вообще сможешь сегодня использовать магию?

— Нет, — честно ответил я. — Я ещё не восстановился. И не хочу.

— Тогда постарайся не лезть на рожон.

— Это была бы лучшая стратегия в моей жизни, — сказал я. — Но я не люблю стратегии.

Мы постояли у фонтана ещё минуту — просто слушая воду. Звук был правильный: не слишком громкий, не слишком ровный. Разум успокаивает. Перед балом полезно.

— Идём, — сказал я. — У нас ещё примерка взглядов, репетиция улыбок и страшный экзамен от Крамера: «Как не выпить лишнего алхимического пунша».

— Я завалил его ещё до начала, — гордо признался Киря.

— Я сдам, — сказал попугай. — У меня клюв малый — много не влезет.

Мы разошлись: Киря — к костюмерам, я — на верхнюю галерею. Мне хотелось ещё раз взглянуть на зал свысока: проверить, где слепые зоны, куда ведут служебные двери, как быстро можно добраться до двора, если вдруг потребуются свежий воздух и пустые стены. Профессиональная деформация — не лечится.

На переходе я снова поймал взгляд того самого аристократа. Он стоял в компании улыбчивых юнцов, говорил что-то негромко; двое из них переглянулись и хмыкнули. Глаза у него были холодные, как полированная сталь. Мы встретились глазами — на секунду — и, не меняя выражения лиц, оба отвернулись. Всё понятно. Праздник будет с продолжением.

Я проверил перчатки, подтянул манжеты. Вверху хрустальные нити купола уже мерцали, как осенний пар при первом заморозке. Бал начинался — вонял карамелью и опасностями. Самое время вспомнить, что я барон, студент и живой человек, у которого сегодня есть партнёрша на танец и очень чёткая цель на вечер: не дать никому отправлять людей в петли — ни метафорические, ни настоящие.

Осень к вечеру стала не золотой, а медной — тусклый блеск на гранях стекла, дымка над крышами, и даже воздух казался спаянным из холода и пряных запахов. Академия сияла.

По лестницам стекала река света: факелы с зачарованными огнями, иллюзии падающих листьев, крошечные фейерверки, взмывающие под потолок. Музыка уже звучала — живой оркестр на верхней галерее подыгрывал ветру, и тот, кажется, не возражал.

Я стоял у входа и наблюдал, как прибывают гости. Экипажи сменяли друг друга, лакеи снимали с плеч дам плащи, кареты звенели замками, а потом всё тонуло в гуле голосов. Кто-то смеялся, кто-то делал вид, что смеётся. Праздник пах не только вином, но и выученными улыбками.

Попугай, сидевший на перилах, был в восторге:

— Ах, вот они, избранники судьбы, жемчужины общества. Смотри, как сверкают. Не от счастья — от полировки.

— Замолчи, пока тебя не отполировали следом, — сказал Киря, держа бокал с вином. — Мы, между прочим, тоже часть праздника.

— Ты — часть статистики, — уточнил попугай. — Обычный смертный с хорошим чувством вкуса и сомнительным костюмом.

— Это называется «умеренный стиль».

— Это называется «ты забыл погладить жилет».

Я усмехнулся, оставив их пикироваться. Вечер обещал быть долгим.

Музыка сменилась — более торжественная, с оттенком официального тона. В зале наступила короткая пауза, и я почувствовал, как внимание гостей сосредоточилось на входе.

Сначала вошёл ректор — в мантии с золотыми нитями, лицо строгое, как у человека, которому уже давно надоели речи. За ним — преподаватели, среди них Крамер, тот самый алхимик, в новой сюртуке, но с тем же безумным взглядом, будто прямо сейчас он додумывает формулу, которая превратит всех в пар.

Следом показался гость, ради которого весь этот бал и устроили: Арсений Романов, брат наследника, молодой, худой, с волосами цвета серебра и глазами — слишком спокойными, чтобы быть человеческими. На рукавах его камзола мерцал герб императорской семьи.