— К очищению мира от слабых. Когда всё начнётся, выживут лишь те, кто способен выдержать пламя. Остальные сгорят.

Я помолчал.

— Ты говоришь о людях как о мусоре.

— О несовершенстве, — поправил он. — О том, что мешает.

Тишина растянулась. Я почувствовал, как сжимается грудь. Было ощущение, будто стены приближаются, давят.

— Кто вам всё это оплачивает? Апраксин?

— Он? — магистр усмехнулся. — Он даже не понимает, что у него под домом. Ему платят, он кивает. Хозяева — другие. Их имена ты побоишься произнести, даже если узнаешь.

Я потянулся к ножу.

— Попробуй назвать хотя бы одно.

Он закрыл глаза.

— Скажу одно: всё это готовится к приближающемуся Разлому. Он уже дышит. И когда он откроется, мы будем готовы.

— Разлому?

— Великому. А ты... ты мешаешь.

Я понял — больше он не скажет. В его взгляде читалось что-то вроде гордости, даже радости. Он знал, что умрёт, и его это устраивало.

Я встал, подошёл к чану. Голубая жидкость колыхнулась, как будто живое существо двинулось внизу.

— Это из крожа, — сказал я тихо. — Вы выжимали его, как скотину.

Он не ответил.

— Знаешь, — сказал я, глядя в пламя, — мне не нравится убивать. Но ты сделал слишком многое, чтобы я просто ушёл.

— Делай, — усмехнулся он. — У нас всё уже готово. Ты ничего не изменишь.

Я ударил коротко, без крика.

Тело рухнуло, звеня цепями. Попугай спрыгнул, посмотрел на меня.

— Ну что, доволен?

— Нет, — сказал я. — Просто стало тише.

Я опустился на табурет, провёл рукой по лицу. На пальцах — пыль, кровь, пепел. В подвале снова воцарилась та странная тишина, будто сама земля ждала, что я сделаю дальше.

— Их много, — сказал я. — Слишком много.

— Да, — ответил попугай. — Но если оставить всё как есть — битва уже проиграна.

Я поднялся, осмотрел труп, проверил карманы. Ключи, печать, свиток с цифрами и тремя адресами. Всё, что нужно, чтобы найти продолжение этой цепи.

— Пора на верх, — сказал я. — Этот дом послужит предупреждением.

Бумаги шуршали в моих руках, как будто требовали ответа. Не всё было сразу ясно, но одно стало очевидным: это не одна точка, это сеть. Чувство, что шаг сделан в нечто большее, сжимало грудь.

— Пора наверх, — сказал я и встал.

Попугай сощурил глаза и как будто выдохнул.

— Значит, посмотрим, кто ещё там водится.

Лестница скрипнула под моими шагами; первый этаж встретил меня холодом и запахом химии, которую я пролил по столам внизу, когда сражался с магистром. Я не спешил устраивать фейерверк — план зачистки требовал порядка: убрать людей, собрать бумаги, закрыть пути отхода, чтобы потом никто не говорил, что дом цел, а подвал — всего лишь учебная лаборатория.

Коридоры были узкие; стены впитывали звук. Каждый шаг казался громче. Я шел целенаправленно, подсвечивая фонариком, избегая открытых пространств. Попугай летел впереди, заглядывал в двери и возвращался шепнуть: где двери закоыты, где слышно дыхание.

В небольшом кабинете на пути сидели двое — один разговаривал, второй курил, болтая ногой. Оружие лежало рядом, скорее для вида. Я открыл дверь без стука: первый удар — и разговор захлебнулся в свисте воздуха. Шум — секунда, и тишина. Я затолкал их в шкаф, связал, проверил дыхание и прошёл дальше.

Так и шла зачистка: короткие, точные сцены. Где-то двое сторожили коридор — их путь завершил меткий бросок ножа; в столовой один попытался поднять тревогу, но я прикрыл ему рот и вырубил ударом в висок. Чаще встречались не профессиональные бойцы, а сторожа, слуги, люди, которые за деньги закрывают глаза. Но встречались и другие — двое в масках, явно «свои». Они встретили меня на лестнице; короткая схватка, выверенный приём — и они лежат, более не опасные.

По мере подъёма в голове крутились адреса из тех записок — северный порт, склад у старой мельницы, лавки в торговом квартале. Терпение и дисциплина, с которыми вели бухгалтерию, говорили, что это структура: поставки, списания, росписи. Здесь не грабили по нужде — здесь считали прибыль. И за всем этим скрывались имена, которые лучше не выговаривать вслух.

На втором этаже я наткнулся на дверь с толстым механическим замком — очевидно кабинет владельца или того, кто ведёт учёт. У меня в кармане был один ключ, найденный у мага; я попробовал — не подошёл. Значит, придётся вскрывать «по-старинке».

Я уселся на пол, достал тонкие лезвия и набор для открытия замков, который когда-то мне выдал Влад, вместе с инструкцией использования. Работа требовала терпения и холодного внимания: пальцы нащупывали пластинки, уши ловили малейший звук защёлки. Скрип, щелчок — и щеколда соскользнула: дверь медленно отворилась. Вместо радости я почувствовал лишь усталость и новую волну тревоги. Влад словно знал, что я опять куда-нибудь залезу.

В кабинете всё было упорядочено — аккуратные папки, счета, стол с закрытым сейфом. Сейф — чугунный, с комбинированным механизмом. Магией открыть его можно было бы быстро, но я не хотел оставлять следов. Руки работали медленно и ровно: стамеска, давление, скрежет — и, наконец, дверь сейфа подалась. Внутри блеснули слитки и пачки ассигнаций.

Хотелось взять всё, но я столько не унесу. Сложил в мешок только самое ценное: слитки золота, пачки ассигнаций и важные свитки с печатями. На одном из пожелтевших листков виднелась пометка «Апраксин» рядом с суммой; в других — ведомости по поставкам и пометки «выдано» и «под роспись». Это был не просто доход — это бухгалтерия смерти.

Попугай тихо прокричал:

— Хлеб и бумага у тебя в сумке. Любые шаги хороши, если за ними стоит план. Надеюсь ты знаешь, что с этим делать.

— План появится, — ответил я. — Пока — деньги и доказательства.

Я пролистал остальные бумаги. В одном конверте лежали карты маршрутов: два листа, отмеченные датами и местами выгрузки. Если по датам сложить точки, можно вычислить следующее прибытие. Я сложил карты и сунул их в мешок.

В коридоре — движение: кто-то пытался выбраться черным ходом. Я выскочил и встретил двух мужчин; несколько быстрых и точных ударов и они лежат без признаков жизни, для надёжности я связал их, оставив на видном месте — пусть это будет доказательством для тех, кто придёт по следам. Если останется с чем разбираться.

Мешок тянул своей тяжестью. Бумаги шуршали, как будто кричали. Я думал о том, что Влад сказал через Кирю: «Не суйся один». Я сделал выбор и теперь не мог отступить. Жалость — удел слабых; у меня была только усталость и обязательства. Я убрал последние папки и, проверив карманы, посмотрел на комнату в последний раз: портрет Апраксина на стене, пыль на подоконнике, остановившиеся часы. Всё выглядело иначе изнутри: не дом с историей, а фабрика сделок, которые убивают.

— Что дальше? — спросил попугай, и в его голосе вновь мелькнула искра, делающая его не просто свидетелем, но компаньоном в этом деле.

— Надо уходить и думать, — сказал я. — И решать, что делать с найденным: адресами, документами, деньгами. Это не трофеи — это ответственность.