Далеко впереди слышалось, как стража собирается, где-то плакал человек. Я подумал о тех, кто потерял работу, кто окажется без хлеба из-за этого поджога. Но потом вспомнил тех, кто после употребления магарыча падал на землю и выгорал на медленном пламени собственной слабости. Не получится сохранить руки чистыми, залезая в болото с головой. Иногда приходится делать выбор. Я сделал свой.

Мы шли в темноте, и в моём мешке звенели монеты. По оговоркам, адресам и документам я понимал, что работа только начинается. Попугай время от времени шептал планы и идеи, будто в его маленьком мозгу рождались мысли, которые я не заметил бы самостоятельно. Я улыбнулся сквозь усталость — сухая улыбка человека, который понимает цену своих поступков.

Над городом синий столб дыма уходил в небо, а вокруг него уже начинали крутиться слухи. Я знал, что утром мир проснётся и начнёт задавать вопросы. А у меня будут ответы — или путь к ним. И это была моя работа теперь: идти по этим следам и прерывать их, пока сеть не разрослась слишком сильно.

Я вошёл в флигель без стука. Влад сидел за столом, разбирав древнюю карту участка имения; на лице у него было то спокойствие, которое даёт людям работа, а не игры. Он поднял голову, заметил мешок в моих руках и лениво улыбнулся.

— Ты всё-таки пошёл один? — спросил он, как будто предпочитал верить в чудеса.

Попугай устроился на спинке стула и выпалил первым делом:

— Мы вдвоём ходили.

— Пернатый, — рявкнул я, прежде чем он продолжит, — не влезай.

Я опустил мешок на стол. Звякнули металлы, шуршали бумаги. Вечерний свет падал из окна на пачки ассигнаций и бликовал на краях слитков.

Влад вскинул бровь, не скрывая любопытства. Он пересчитал пару монет на ладони, понюхал старую бумагу, которая пахла не только деньгами, но и грязью — той самой грязью, что остаётся после неправедных сделок.

— Не сказал бы, — пробормотал он, — что ты человек, который предпочитает одиночные прогулки.

— Сказал бы неправду, — ответил я коротко. — Тем не менее он прав: мы ходили вдвоём.

Влад вздохнул и положил слиток обратно в мешок, не спеша.

— Теневики нам такого не простят, — сказал он, глядя прямо.

— Во-первых, — ответил я, — я никому не собираюсь рассказывать о своём визите. Во-вторых, у нас с ними и так не дружеские отношения. И, да, я обещал их передушить; обещание выполняю.

Попугай фыркнул, словно одобряя прямоту.

— Но по остальным адресам сразу не лезь, — сказал Влад более твёрдо. — Ты ещё не до конца восстановился после разломов. Я видел, как ты выглядел раньше — и, поверь, это образ для пылких походов.

Я устало улыбнулся, отодвинув руки от мешка, будто тот вдруг стал легче.

— Я так и планировал, — сказал я. — Не хочу врываться в сеть без подготовки. Но теперь у нас есть деньги на ремонт имения и на набор людей. Это даст нам время.

Влад кивнул, его рука машинально почистила край карты. В комнате повисла пауза — не пустая, а плотно заполненная возможностями и опасениями.

— Я этим займусь, — сказал он наконец. — Разберусь с ремесленниками, найму пару хороших людей. И поставлю стражу. Но слушай меня: никакого героического самопожертвования. Ты нужен нам живым — не только как молот, но и как голова. Понял?

— Понял, — ответил я. — Но и если они пойдут дальше — если сеть начнёт давить на людей, которых мы не можем защитить, — я не отступлю.

Влад посмотрел на меня дольше обычного. В его глазах промелькнуло то, что бывает у людей, которые знают цену словам.

— Тогда будем действовать осторожно и умно. Дай мне список адресов, даты — я изучу по своим каналам. И ещё: никому не говори особенно в академии.

Я вынул из мешка бумаги и покрыл стол картами. Попугай присел рядом, глядя на чертежи так, будто видит в них больше, чем просто линии.

— Хорошо, — сказал он вдруг мягко. — Я тоже могу быть полезен. Если что — я полечу и разведаю.

— Мы это обсудим, — ответил Влад, не отрывая взгляда от бумаги. — Сперва — ремонт и люди. Потом — разведка. Потом — уже разбор полётов.

Я почувствовал, как груз на плечах немного смещается: не исчезает, но разделяется между нами. На этот раз план звучал не как мстительный крик, а как расчётный ход на шахматной доске.

— Значит, договорились, — сказал я. — Ты займёшься имением. Я приведу в порядок то, что могу. Попугай — будешь держать уши на ветру.

— Уши и крылья, — проворчал попугай и встал, будто бы уже готовый к новым поручениям.

Влад убрал бумаги в стопку, облокотившись на стол.

— Начинай с малого, — сказал он, — и не делай глупостей. Мы восстановим дом, соберём людей, и когда придёт время, ударим так, чтобы у теневиков не осталось и шансов на выживание.

Я кивнул. Мы на время замолчали; в комнате слышался только шорох пергамента и отдалённый гул улицы. За окном опустилась ночь, и казалось, что в ней уже мерцают первые искры новой войны — тихой, точной и очень личной.

Я вернулся в общежитие за пару часов до занятий. Коридоры академии ещё спали: где-то внизу скрипели лестницы, лениво плескался ветер из-за неплотно закрытого окна. В комнате пахло пылью, маслом для перьев и чем-то сладковатым — Киря оставил на подоконнике кружку с недопитым настоем. Он спал на соседней кровати, уткнувшись лицом в подушку, и даже не шелохнулся, когда я вошёл.

Я тихо прикрыл дверь и сел на край своей койки. Сумка тяжело легла на колени, что-то шевельнулось внутри — фолиант, найденный под домом. Я достал его и провёл пальцем по узорам. Кожа обложки чуть потрескалась, но буквы читались отчётливо:

«История мира до пришествия стихийной магии».

Непривычное название. Слишком дерзкое, как для древнего труда. Я на секунду задумался — стоит ли вообще открывать? Но усталость и любопытство победили. Книга открылась нехотя, словно не желая делиться своими секретами, воздух пахнул чем-то затхлым и одновременно свежим, будто кто-то только что перевернул залежалый пласт времени. Первая страница начиналась просто:

«Когда ещё не существовало огня, ветра, воды и земли, люди жили среди холмов и рек, под небом без тайн. Их города стояли без стен, а страхи были видимы — зверь, буря, голод. Но даже тогда люди воевали между собой. Они строили орудия не для защиты, а для спора, кто достоин больше солнца и хлеба.»

Я невольно усмехнулся. Даже без магии люди умудрялись лупить друг друга. Похоже, некоторые вещи не меняются ни при каком устройстве мира.

Дальше строки текли плавно, будто кто-то писал их при свете свечи и не спешил:

«Полей было больше, чем рук, способных их возделывать. Леса тянулись на многие дни пути, и звери в них были плотью, а не тенью. Люди могли идти неделями, не опасаясь разломов, ибо само понятие разрыва в мире тогда не существовало. Мир был цел, как дыхание.»

Я прикрыл глаза и попытался представить: бескрайние поля, без стелящихся над землёй вихрей и шепчущих магических следов. Просто трава, просто ветер, просто человек. От этого воображения на душе стало странно спокойно. Даже магия, казалось, на минуту притихла где-то глубоко внутри.