— Красиво, — выдохнул попугай и, к моему удивлению, сказал тихо: — Жутковато.

Окружающее пространство пожирало пламя. Не бурно — глухо, сосредоточенно. Огонь лизал балки, как будто пробовал на вкус. Где-то взорвалась маленькая ампула — звонко шлёпнуло, и на доске зашипела синяя лужица.

Убийца пытался встать. Плащ на нём обуглился, обнажив оплавленный доспех. Пол-лица выглядело как чужое — блестело мокрым и тёмным. Он дёрнул плечом, нашарил нож, посмотрел на меня. В глазах мелькнула не ненависть — холодное удивление.

— Так вот почему, — сказал он хрипло. — Теперь понятно.

— Что понятно? — спросил я, хотя язык едва ворочался.

— Ты — тот, кого… — Он не договорил. Слово распалось у него в горле.

Я сделал шаг. Потом второй. На третий он попытался подняться, но ноги не послушались. Я присел на корточки рядом, взял его за запястье — кожей ощутил под пальцами ещё живое тепло — и аккуратно вынул нож из ослабевшей ладони. Клинок был тонкий, как игла. Лёгкий. Удобный. Хороший.

— Я предупреждал, — сказал я негромко. — Со мной нельзя играть.

Он молчал. Только грудь дёргалась, как меха у кузнеца.

Я ударил коротко и точно. Шея — слабое место любого человека. Кровь хлынула тёплой волной, пропитала рукав. Пар поднялся в холодном воздухе. Его глаза остались открытыми и, кажется, всё ещё смотрели на меня, только не видели.

Я поднялся, пошатываясь. Мир вокруг начал возвращать звуки: потрескивание огня, далёкие крики со стороны порта, шлепки воды. Нос щипало дымом. Раненая рука ныла, будто живая, злая.

— Пора, — сказал попугай. — Пока тут не собрались все, кому скучно по ночам.

— Пора, — согласился я. И впервые с начала боя позволил себе вдохнуть полностью. Неужели я выжил?!

Я шёл между уже тлеющих рядов и чувствовал, как на плечи оседает пепел. Надо было уйти быстро. Надо было унести с собой всё, что говорило обо мне. Но у меня был только нож — чужой, теперь мой, и кровь на рукаве, которую я никак не мог стереть.

Я остановился у двери, выглянул. На главной аллее складов уже светились несколько фонарей — люди бежали на огонь. Кто-то кричал: «Воду!». Кто-то — «Звать дозор!». Колокола ещё не били, но это дело пары минут.

— Справа провал, — сказал попугай. — Помнишь, ты же его сам сделал.

— Ага, — кивнул я, хотя говорить было больно.

Срезал путь: вдоль стены, через дворик, где сушили сети; сошёл на нижний настил, где доски были слизаны водой до серости. Пахло тиной и солью. Воздух был холоден и чист, и это казалось почти обидным на фоне того, что оставалось за спиной.

С каждой минутой становилось тяжелее — усталость не только физическая, но и моральная. Будто вместе с тем светом я вытолкнул из себя и большую часть сил. Ноги были ватными, а мысли продвигались словно через воду.

— Знаешь, — тихо сказал попугай, когда мы выбрались на тёмный переулок подальше от доков, — ты иногда напоминаешь мне очень плохой фейерверк.

— Потому что красивый?

— Потому что внезапный. И последствия — всегда такие, как будто кто-то играл со спичками на сеновале.

— Учту, — сказал я, и сам усмехнулся тому, что ещё способен усмехаться.

К колоколам я успел как раз вовремя — к их первому удару. Низкий, тяжёлый, как удар огромной ладони о камень. За ним — второй. Третий. По городу, как волну, понесло «Пожар!». Дальше — «В порту!». Где-то на площади засуетились ночные караулы.

Я выбирал улицы, где не горели фонари. Дважды пришлось прятаться, пока мимо пробегали люди с вёдрами. Один раз пришлось лечь на холодный камень за перевёрнутой телегой — мимо прошёл наряд в серых плащах. Не мои знакомые. Другие, местные. Они бежали быстро, но понуро, как бегут те, кто понимает: там, куда они бегут, их не ждут.

Кровь перестала течь, но липла к рукаву, утяжеляя ткань. Каждый шаг задевал нерв и без того поврежденной руки. Я не смотрел вниз — не хотел видеть, сколько следов оставляю на мостовой. Снега не было, но было сыро. И сырая кровь блестит ощутимее сухой.

— Домой? — спросил попугай. Голос у него был усталым.

— Домой, — ответил я.

— Ты не хочешь никому ничего рассказать? Например, Алексею.

— Хочу, — сказал я. — Завтра. Сегодня — хочу лечь. И чтобы всё это… — Я мотнул головой в сторону порта, где над домами уже поднимался дым, подсвеченный огнями. — Чтобы всё это было просто плохим сном.

Он не ответил. И это было лучшим ответом. До дома добрался неожиданно быстро — или просто не заметил дороги. В воротах было тихо. Флигель тёплый, тёмный, с запахом травяной мази и старого дерева. Влад, видимо, спал; Мария — тоже. Я аккуратно закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Дерево было тёплым. Живым.

Снял плащ. Попробовал оторвать рукав. Рана зашипела. Я сел на край лавки и, не думая, плеснул на порез воду из кувшина. Холод обжигал, я едва не взвыл, зажал зубами край полотенца.

— Я не медик, — сказал попугай, перелетая на спинку стула, — но, на мой взгляд, ты делаешь всё неправильно.

— Предлагай варианты.

— Лечь и помалкивать. Завтра пойдёшь к магам жизни. Сегодня любая твоя активность — это подарок для твоих врагов: ты громкий, мокрый и очень заметный.

— Спасибо, — сказал я. — Я потрясён твоей заботой.

— Я просто не хочу, чтобы мой единственный поставщик еды умер по глупости.

Я перевязал руку, как смог — криво, грубо, но туго. Достал флягу с настойкой — не от боли, от лишних мыслей. Глоток оказался длиннее, чем нужно. Горло зачесалось изнутри, глаза на секунду закрылись сами.

И только тогда, когда стало тихо, по-настоящему тихо, пришли мысли. Прямые, как нож. Я убил человека. Да. Он пришёл за мной, и он был убийцей — не случайным, а профессиональным. Я защищался. Всё так. Но вспышка была не самообороной. Она была призвана мной. Она не спрашивает, готов ли я.

Если это — сила, то она мне не принадлежит. В груди поднялась та же тяжесть, что и перед вспышкой, только холодная. Я представил, как бы это выглядело в другой ситуации — в городе, на улице, в толпе, рядом с кем-то, кто мне дорог. Представил — и ощутил под пальцами дрожь. Не рук. Дома. Досок. Воздуха.

— Не начинай, — сказал попугай. — Сейчас ты начнёшь думать, а я начну волноваться.

— Я уже начал.

— Тогда думай коротко. Утром — к лекарям. Потом — к Алексею. Потом — прятать следы.

— А гильдия убийц?

— Гильдия убийц подождёт. Они умеют ждать. Это их лучшая и худшая черта.

Я кивнул, как будто он был прав по умолчанию. Лёг на лавку, не раздеваясь. Зажмурился. Внутри всё ещё звенело, как струна. Пахло дымом — моим, портовым. Мысли плыли.

— Слышишь? — спросил попугай спустя какое-то время.

— Что?

— Колокола. Всё ещё бьют.

— Слышу.

— Плохо, что слышишь. Значит, пожар большой.

— Значит, спишут на теневиков, — сказал я и понял, что говорю это не потому, что верю. Потому что хочу верить.

— Спишут, — согласился он устало. — Пока не найдут горелого убийцу и не сложат два и два.

— К тому времени я уже буду далеко.

— Охотно верю. Особенно если далёко — это два квартала и поворот налево.