— Не туда, — сказал чей-то голос слева.

— Не туда, — повторил справа.

— Не туда, — подсказали из-под ног.

Я остановился и позволил тишине лечь обратно, как песок в часах. Тогда пришли другие голоса — уже не мои:

— Не геройствуй, — сухо, с привычной насмешкой Влада. — Сначала заплати каменщикам, потом играй в охотника.

— Ты живой? — Элена, тихо и неправдоподобно близко; как будто шёпот гладил ключицу. — Скажи, что живой.

— Куда опять вляпался, Кирилл? — нервный смешок Кири, в котором всегда слышалась попытка спрятать тревогу.

Искажённая акустика вытягивала их фразы в струны, перетягивала, рвала и тут же свивала обратно, как нити мокрой травы. Я сделал ещё шаг — и коридор как будто изменил уклон, стал ползти вбок. Шепот усилился.

— Ты всех потеряешь, — сказал я сам себе.

Я не говорил. Я слышал. Но тембром и паузами это был я — упрямый, усталый, тот, кто выбирает короткую дорогу сквозь стену, потому что нет времени искать дверь. Звук прошёл дальше, отразился, вернулся рваными клочьями:

— …всех… —

— …теря… —

— …ешь…

Огонь под кожей среагировал так же, как всегда в такие моменты: скрутился в тугой узел под рёбрами. Я сжал зубы, чтобы не дать ему вырваться на свободу. Здесь каждая вспышка звала на пир тьму, и тьма радовалась.

Коридор сделал круг. Нет, не круг — восьмёрку, слабо освещённую моим внутренним зрением: я шёл, а стены менялись местами, и казалось, что уже был у этого обломка арки, и у этого пятна наплывшего стекла, и у этих трещин, похожих на засохшие морщины. В очередном виражe стены вдруг разошлись, как распахнутые плечи, и передо мной возникла площадка с низким потолком. Шепот на секунду затих.

Я вышел на середину и остановился. Под ногами лежали мелкие осколки — не камня, нет, чего-то хрупкого и органического: если наступить, трещит, как скорлупа. Я не стал проверять. Слева что-то хмыкнуло. Справа кто-то цыкнул языком. И точно на мой душный вдох из дальнего пролёта на площадку поднялся человек.

Его шаг — мой шаг. Его дыхание — мой рваный ритм. Его посадка плеч — моя, слишком открытая, годящаяся для удара, если бы я смотрел на себя со стороны. Я и смотрел.

Он был мной до мелочей. Даже шрам у брови на месте. Даже легкая сутулость, когда нужно тянуться вперёд к неясному источнику звука. Но главное — взгляд. Не новый. Из старой жизни. Из той, где я ещё не звонил во все колокола и не ломал двери ногой; где ещё пытался всем понравиться и вечно появлялся не там, где должен, и не тогда, когда надо.

— Ты всех теряешь, — повторил он.

Я не ответил. Он тоже не дал себе времени. Пошёл на меня — движение зеркальное: левая нога на полступни, плечо поданo вперёд, корпус расслаблен, чтобы поменять траекторию в последний момент. Я видел собственную технику и знал её цену. Ставка на кисть, рывок, разрыв дистанции — и одновременно огненный всплеск, едва заметный, короткий, чтобы не кормить чёрное вокруг.

Я ударил.

И прошёл сквозь пустоту.

Меня качнуло, пришлось шагнуть, чтобы вернуть равновесие. Фантом, наоборот, не споткнулся. Он остановился на границе движения, как будто упёрся в невидимую стену, и улыбнулся. Улыбка у меня всегда выходила одинаковой — когда я злюсь и когда пытаюсь не показать, что злюсь.

— Дальше будет хуже, — сообщил он.

— Конечно, — ответил я, и мой ответ вернулся из дальних коридоров десятком голосов, лишённых плотности.

Я попытался иначе: не через удары, а через захват. Подшагнул, раскрыл ладони, и снова пальцы ушли в пустоту, как в тёплую воду. Фантом отступил на то же расстояние, сохранил ту же позу, словно смеялся, не меняя выражения лица. Здесь не было воздуха, земли, воды, света, и не было плоти у того, кто стоял передо мной. Но была мишень — моя злость, мой страх, мои слова, сказанные мной самому себе ещё тогда, в простой жизни и позже, где уже не было ничего простого.

«Ты всех теряешь». Если бы я услышал это месяц назад — я бы вспыхнул и сжёг всё вокруг. Может, поэтому круг и подсовывает мне его сейчас.

— Хватит, — сказал я себе. — Не напрягайся. Не доказывай.

Фантом наклонил голову в точности как я, когда слушаю не собеседника, а внутреннюю логическую цепочку. Он ждал, что я ударю ещё раз. Он меня знал. Я — его тоже.

Я поднял ладонь, разжал пальцы, растворил огонь — не погасил, а пустил глубже, туда, где он был моим, а не местным. Сделал вдох — самый простой, без рывка, без надрыва. И отпустил.

Внутри словно отщёлкнулась тугая защёлка. Узел под рёбрами ослаб, огонь перестал колоть изнутри, а стены… еле слышно вздохнули. Будто мы, все вместе — я, камень, круг и этот двойник — выдохнули лишнее напряжение.

Фантом поблёк. Не исчез — поблёк, став как бы менее контрастным. Я не стал тянуть его обратно в драку. Я сделал шаг в сторону — не на него, а мимо — и позволил ему пройти через меня, как сквозняку. Холодок шевельнул волосы на руках, и он растворился — не улетел, не уполз, а именно растворился, как соль в воде, которой тут не было.

Коридор стыдливо зашуршал эхом, скрывая пустоту. Из соседних проходов донеслось шептание, как в старой библиотеке, где листают страницы: ж-ж-ж. Я слушал. Они шептали глупости — обрывки фраз, куски моих разговоров с Алексеем, осколки слов Влада, а потом опять Элена. В каждом — укор, просьба, насмешка. В каждом — попытка зацепить. Я позволил им течь мимо.

«Не спасёшь всех».

«Деньги — это кости дела».

«Не геройствуй».

«Вернись».

«Не смей».

«Иди».

«Стой».

Я ещё раз проверил огонь и поймал важную деталь: он дышит ровно. Не тянется наружу, как раненный зверь, не упирается, не горит во мне до боли. Просто есть. Значит, я смог поставить его на место. По крайней мере — здесь и сейчас.

Я пошёл дальше, и лабиринт стал менять масштаб. Повороты удлинились, потолок поднялся, звук перестал биться о виски так, как раньше. Где-то очень глубоко, под толщей камня и чужой тьмы, будто завёлся механизм: редкий, чёткий удар сердечного клапана. Тук. Пауза. Тук. Пауза длиннее. Потом снова — тук.

Это был даже не звук — это был ритм стен. Они звали. Или предупреждали. Или просто жили своей уродливой жизнью, в которой я был временной занозой.

Я повернул налево, потом ещё раз налево, и коридор вывел меня в низкий пролёт. Свод как будто прогнулся под тяжестью чёрной воды, которой нет, и всё же я рефлекторно пригнулся. Под ногами оказалась кромка чего-то, похожего на золу. Я присел, провёл пальцами: рассыпчатая, но холодная. Пепел времени? Глупая мысль. В этом круге всё превращается в эмблемы, которых не существовало до тебя, но которые идеально подходят сейчас.

— Я ещё побарахтаюсь, пока живой— сказал я тихо, просто чтобы услышать звук собственного голоса.

Коридор повторил: живо-живо-живой. И в третий раз — совсем уж тихо — жив.

Пульс стен совпал с моим — на одну-две доли — и разошёлся, как два марша, сыгранные разными оркестрами. Смешно, но мне стало легче. Когда у мира есть ритм, даже неправильный, ты можешь в него встроиться.

Снова шёпот. На этот раз — без имён. Не Элена, не Влад, не Киря. Протяжный, как ветер в органных трубах, которых нет: