Они пытались взять массой. Я пытался — не дать ей обрушиться разом. Заставлял их расходиться по факелам, уходить на огни приманок, путал траектории собственными вспышками. Но чем дольше я бился, тем явственнее понимал: тьма учится. Через десять, через двадцать ударов они уже срезали углы, подбирались снизу, где свет от факела падает хуже, наваливались плечами, чтобы сбить с ног. Двое одновременно прыгнули на колени — прямо на чашечки, чтобы заблокировать ноги. Я не дал — подхватил их руками и ударил друг об друга, как два пахучих мешка, и у меня брызнуло в глазах чёрными искрами — не от боли, от перегруза. Ещё трое прокатились змеиным жгутом у самой земли. Я нырнул вперёд, чуть не ушёл лицом в пол, пропустил этот жгут над затылком и ткнул через плечо — вспышка ударила в стену, тьма отпрянула и тут же вернулась.

— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Тогда так.

Я забрал огонь обратно, глубже, как кобру в корзину, обманул их пустотой, дал им шаг. Они рванули мгновенно — чувствовали, что жара стало меньше. В этот шаг, в этот выдох я разжал новый факел у стены, внизу, метрах в трёх, и вспыхнул его ударом из груди, не из пальцев. Они инстинктивно бросились туда. И я понял, что успеваю. Пока ещё успеваю.

Факела осталось два. Они горели неравномерно, и тьма это понимала. Падальщики начали обступать меня дугой. Я сместился к стене, почти прижал плечо к мокрой каменной складке, почувствовал вибрацию, лёгкое шевеление, словно сквозь слой тьмы кто-то полз пониже. Поздно. Из-под кромки пола вынырнул ещё один — свежий, быстрый. Я не успевал — не физически, по времени. Он уже был у горла. Я рванул головой в сторону, подставил скулу, ладонь ушла вниз автоматически — распластала огонь тонкой лентой, как лезвие, встряхнула. Пахнуло гарью. В следующий миг по шее прошёл холодок — не удар, касание. Что-то тонкое, как волос, лизнуло кожу и исчезло.

— Нет, — сказал я тьме. — Сейчас — нет.

Пламя в груди качнулось. Я зацепил один из факелов ногой, опрокинул на край — огонь побежал в сторону, поджигая полоску масла, которую я «случайно» пролил в самом начале. Падальщики навалились на этот огонь, и он принял их, как смола принимает пчёл. Я сделал два шага вперёд, отбил слева, оттеснил справа — и вдруг понял, что они идут уже не десятками, а сотнями. Из трёх тоннелей. Сверху. Снизу. Тьма привела «всё, что было свободно». Или это огонь крикнул слишком громко, и её стая поднялась, как волна.

Тогда я перестал экономить. Сначала — вдох. Глубокий. До дна. Потом — короткий шёпот внутри, обращённый не к кому-то, а к собственному узлу силы: «Дай». И он дал. Пламя вывернулось наружу, не ломая меня, а заходя сквозь поры, раскатываясь тонкой плёнкой по рукам, по плечам, по груди. Я не стал раздувать его — наоборот: стиснул, как кулак, и пошёл вперёд, в плотный чёрный пласт. Первый ряд падальщиков сорвался с пола, как запёкшаяся корка: с треском, без звука. Второй — смялся, третий — встал на задние, пытаясь ударить сверху, и я рубанул их, как сноп, одной резкой дугой.

Тьма зашевелилась сильнее. Она начала сползать с потолка — каплями, струйками, бороздами, заполняя всё свободное. Я увидел, как на дальнем факеле огонь вдруг выпрямился, как бы вытянулся, тонко, почти невидимо — и понял: меня окружили. Вокруг, по периметру, у самого пола и у потолка, легла плотная, бархатистая тьма. Она подбиралась, не лезла — подкрадывалась, как кошка, и в каждом её движении было терпение: «Ты устанешь. Я — нет».

— Не дождётесь, — прошептал я уже огню.

Он ответил мне тем, что всегда отвечает в бою: ясностью. Время растянулось. Я видел траектории их движений, как пылевые язычки под лампой. Видел, куда они ныряют, откуда выпрыгнут, где будут в следующий момент. Руки стали легче — не потому, что стало легче физически, а потому что я перестал бороться с огнём. Я давал ему идти там, где резало правильно, и тормозил там, где хотел сорваться в пожар. Два шага вперёд — шесть теней исчезли. Полшага назад — две тугие ленты тьмы прошили воздух там, где только что было моё горло. Разворот — и ещё три провала лиц сложились на полу, как перчатки, вывернутые наизнанку.

Я знал, что здесь нельзя вспыхивать. Но в какой-то момент узел под рёбрами потянул сам. Как будто что-то чужое в огне, не моё, почувствовало запах большой добычи. Руки стали горячее, чем нужно. Я вдохнул, чтобы убрать жар — не убрал. Я удержал, но он начал давить на пальцы изнутри, как вода в прорванной трубе. Я поднял ладонь — на ней стоял ровный, чистый огонь. Я опустил — он не исчез. Я сделал шаг — и вдруг понял, что перестаю слышать. Тишина стала абсолютной, не потому что здесь тихо, а потому что жар перекрыл всё, как белый шум перекрывает все частоты.

Площадка вспыхнула сразу. Не языками — полотном. Вся. Факелы исчезли — теперь они были не нужны. Падальщики на миг замерли, потому что не знали, как реагировать на огонь, который разом оказался везде. И я увидел их истинный вид: не люди, не пауки, не зверьё. Пустота в форме тел. Кисеты тьмы, натянутые на костяки намерений. Я шагнул, и они начали расплываться, как чернила в воде, которой здесь нет. Шагнул, и они отступили на сантиметры, на метр, на два. Шагнул, и тьма вокруг зашевелилась, захлопала невидимыми крыльями, заскребла.

А потом я услышал голос. Не снаружи. Внутри пламени. Там, где жар вырывался и сдерживался одновременно.

— Ты — мой носитель.

Простые слова. Без угрозы. Без ласки. Констатация.

Я споткнулся на ровном месте. Нога едва не ушла в трещину, которую секунду назад не видел. Пламя метнулось вверх, ударило в потолок, срезало с него шапку тьмы, и та, падая, на мгновение приняла форму становящегося на колени человека. Я с силой выдохнул, и жар отозвался не послушанием, а желанием пойти дальше: выжечь всё, что шевелится. Ещё шаг — и я уже не бил точечно, а сметал полосу, не думая, что под ней. Тьма рвалась, падальщики рассыпались, камень начинал трескаться, и в треске слышалось то же, что в голосе: «Да, да, да».

— Твой? — сказал я хрипло. — Ты ошибся дверью.

Голос не ответил. Он не разговаривал — просто звучал. Как пульс на полосе, где только что ничего не было. Я представил, как он будет говорить во мне, когда я ослабею: шептать, льстить, подсказывать самые «эффективные» решения, когда нужно лишь стерпеть. Мне стало холодно в груди, не смотря на огонь.

Я закрыл глаза. На долю секунды. Ровно на вдох. И сжал огонь в кулак. Я представил, как беру это пламя, чужое, которое развернуло меня, так, как берут за горло врага, который решил нагло войти без стука. И тяну вниз. Внутрь. В землю — которой здесь нет. В воду — которой здесь нет. В воздух — которого здесь нет. В свет — который заблокирован. В себя.

Жар завыл. Тишина раскололась на крупинки, как лёд под сапогом. Пламя попыталось ускользнуть через пальцы, но я их прижал, как крышку котла, обоими руками. Пахнуло собственной кожей. Я ощутил, как внутри, на уровне ребёр, что-то упирается, как тупой клинок в плоть, и медленно, очень медленно, проваливается дальше.

— Нам не по пути, — сказал я.

Голос не исчез — он отодвинулся, как зверь, который понял, что ему сегодня не дадут. Пламя вернулось в нормальную форму. Не вихрь, а два-три длинные лезвия, которыми можно работать. Падальщиков стало меньше. Не потому что я их выжёг до тла — потому что тьма их отвела. Я ощутил, как углы площадки темнеют плотнее: она прикрывала свои гнёзда. Хорошо. Значит, и у неё есть инстинкт самосохранения.

Я погасил один факел, потом второй. Третий не тушил — пускай горит, как маяк, чтобы тварям было куда идти, если снова потянет. Сделал шаг — другой — и только тогда заметил, как дрожат руки. Не от усталости. От того, что пламя только что пыталось стать больше, чем я. И у него почти получилось.