«Не думать. Двигаться». Я погасил почти всё: память, картинки, даже имена. Оставил в голове пустой, чёрный прямоугольник. Огонь в центре, дышал глухо, как уголь без доступа воздуха. Никаких вспышек. Никаких «солнц» и «костров». Только функциональная команда мышцам. Подъём. Шаг. Сдвиг. Перекат. Подъём. Шаг. Ловцы налетели с боков. Первый обхватил голень, край холодный, как металл. Дёрнул. Пепел поддался. Я ударил по краю локтем, просто физика, без злости, и край отскочил, как если б ударил по натянутой кожаной мембране. Второй ловец «прилип» к плечу. Третий — к пояснице. Они не кусали, не били, они поглощали: вытягивали из меня что-то слизистое, что из костей не вытащишь — последнюю теплоту воспоминаний. Я почувствовал, как проваливается внутри пустое место, куда раньше вставала картинка: Элена в свете огня, сидит, закинув подбородок на колени, и силится улыбнуться сквозь усталость. Картинка дрогнула, как отражение на воде, и я понял, что теряю её. Но мне этого не хотелось.

— Чёрное небо, — произнёс я вслух.

Слова легли, как печать. Небо — чёрное. Всегда было чёрным. Никогда не светлело.

Я представил его в деталях: матовую сажу, липкую, без звёзд, без рассвета.

Город — чёрный, стены — чёрные, лица — не видно. В моём мире никогда не было света. Никогда. Мне это понравилось.

Ловцы дёрнулись, как если бы им в брюхо плеснули уксус. Пальцы-края задрожали, «маковые» глазки погасли ослеплённой пустотой. Те, что держали меня, разжались — не совсем, но хватка ослабла. Я дёрнул ногой и плечом одновременно, как сбрасывают намокшую накидку: два отвалились, третий попытался перекинуть край через бедро, я пропустил его, подставил предплечье и прокрутился корпусом, вдавив краешек в пепел и прижав всем весом. Четвёртого встретил ладонью, с разгона отвесив ему увесистую оплеуху. Он смялся под ладонью, как серая красящая паста, и расползся вбок.

Лодки пришли в движение. Из «корм» у них поднялись низкие серые волдыри, словно в закипающемигустом супе. Оттуда вытянулись новые усики — теперь уже не по воздуху, а прямыми линиями к моей груди. Они не хватали, а исследовали, как хирурги. Я забрался на очередной каменный выступ, дав себе полсекунды на вдох, и понял, что это не закончится, пока я сам не погашу последние светлые крохи. Хотя бы на время.

«Чёрное небо. Чёрное море. Чёрное озеро». Я выстроил внутри другую биографию: детство под сводами шахты, обучение при свечах-пустышках, круги без солнца.

В этом мире костры не горят — они только дымят чёрным, как нефтяные. И люди привыкли жить без рассветов, без закатов, без теней. Если здесь вообще есть люди. Ничего не отблёскивает, поскольку нечему.

Ловцы колебались, лодки снижали ход, их «зрачки» не ловили ориентиров. Пепел перестал тянуть к себе мои голени — он шёл волной, но как-то безадресно, как вода, в которую бросили камень не здесь, а на другом берегу. Я попробовал идти быстрее, минимизируя остановки. Пару раз уловил по периферии, как с дальнего края озера возникают чудовищные высокие фигуры — «висельники», но здесь, на пепле, они были бесполезны: они падали и тонули, как камни. Разум требовал вспоминать свет, жизнь всегда так делала: ты идёшь по тьме и представляешь солнце. Здесь надо было делать наоборот.

Дальше начались «лодочные поля» — десятки каркасов, стоящих носами в разные стороны, как флот, законченный в момент тревоги. Между ними шло движение — слабые, слегка дрожащие тени с тонкими руками. Не люди: нервные сгустки, которые слепо шли на любое сотрясение памяти. Я перестроил шаг, стал идти без акцентов, как бы растворяя каждую фазу в следующей, чтобы тело не делало «удар» по поверхности. Тени всё равно повели носами, но медленнее. Пара успела достать край моей куртки, и ткань сама начала темнеть, будто её мазнули смолой. Я сорвал полы, оставил тёмный след, и за ним увязалась целая стайка «паразитов»: они довольствовались одеждой, в которой остались микроотблески — как запах на пальто.

Так я лишился части куртки — и даже обрадовался: меньше запахов, меньше внимания от монстров. Пепел по-прежнему «дышал» холодом, но я держался.

В центре озера обнаружился круг каменных плит — не остров даже, а лишь площадка на ладонь выше пепла. На них не было ни пыли, ни следов. Я перескочил — коротко, низко — на первую, потом на следующую. Ловцы отблесков отстали метра на два: плиты не давали им закрепиться. Лодки тоже не любили камень — проходили между кругами, но не пересекали.

На центральной плите, в отметке ноль, торчало что-то, похожее на столб, только не вверх, а вниз: как будто из пепла выдернули древко, а пустоту оставили. Это была вертикальная воронка, уходящая в серую глубину, откуда тянуло сухим холодом. Воронка шумела — тихо, безветренно — но шум шёл. Не ветер. Не вода. Шёпот. Я наклонился и услышал:

— Не вспоминай…

— …не вспоминай…

То ли предупреждение, то ли приказ. Я усмехнулся — нервным, нечеловеческим голосом: слишком уж долго молчал, это выматывает, куда сильнее любого боя. Рядом с воронкой лежала «снасть» — кости, скреплённые, как блесна, на тонкой белой жиле. На конце — крюк, из той же человеческой грудной клетки, растянутой в треугольник. Это был намёк — ловите сами. Кого? Отблеск? Память? Себя?

Воронка чуть дрогнула, как рот, который собирается произнести слово. И в этот миг у меня внутри качнулась неправильная мысль: «А если… если на секунду — позволить себе свет? Самую малость. Ненастоящий. Фальшивый. Чёрный свет…»

Их тянуть ко мне перестало, но воронка, будто ощутив мой эксперимент с «чёрным небом», отозвалась согласным щелчком: как бы сказала «да». Я стоял на центральной плите и понимал, что могу завершить круг в этом месте: достаточно пройти по каменным «клавишам» к дальнему краю, где в пепле ютилась размытая арка — и уйти. Но круг учит: если уйдёшь с недоученным уроком, он догонит тебя, и вряд ли тебе это понравится, не на этом этапе, так на следующем.

— Ладно, — сказал себе. — Как-то неприлично покидать столь гостеприимное место, не поблагодарив хозяев.

Я поставил «блесну» над воронкой и опустил крюк в серую глубину. Сразу почувствовал мягкое сопротивление, как если бы проводил ладонью по шерсти зверя против шерсти. Жила натянулась, не дернулась. Шёпот в воронке стал громче:

— …не вспоминай… не вспоминай…

И тогда я сделал наоборот — на мгновение. Вспомнил свет. Не солнце. Не костёр. Не лицо. Самый маленький, безопасный, как мне казалось, отблеск — крохотную искру, что вспыхивает, когда зажигаешь спичку в старой коробке. Не тепло, не цвет — хруст. Этот звук. И микросекунду — вспышку.

Воронка «клюнула». Сила рванула жилу вниз. Я удержал, помогая рукам, корпусом. Пепел вокруг вздыбился, лодки бросились ко мне, но каменные круги их остановили. Ловцы отблесков встали почти вертикально, будто их подтолкнули снизу. Я тянул «рыбу», а вытянул не рыбу. Из воронки на камень выкатился комок чего-то тёмного, вязкого и сухого одновременно — и тут же развернулся в «человека», если можно так назвать составленного из пепла. Он был безликий: память подкинула катринки из старых сказок, «чёрт», только без рогов, без хвоста, с тонкими руками, вытянутыми в мольбе. Он тянулся не ко мне, а к куску света, который я позволил себе вспомнить. А света уже не было — я остановил его, как только осознал, что срываюсь.

Существо застыло, потеряв цель. Повернулось туда-сюда, как на воде бутылка без этикетки, и начало распадаться, превращаясь в пыль, потом, в простое «присутствие», а потом исчезло совсем, оставив на плите отпечаток, не след, не золу, а крошечную, почти невидимую впадинку, из которой тянуло… усталостью. Моей.