Огонь внутри взревел.

И я отпустил.

Всё вокруг стало красным. Мир растворился в пламени. Никаких стен, никакой земли, никаких существ — только кипящий поток света и жара. Я стоял в центре, распрямлённый, как вековое дерево. Тени испарялись при касании. Воздух гудел, как кузнечный мех.

— Ещё! — требовал голос.

— Нет! — закричал я.

Пламя взвилось выше. Боль и восторг смешались в одно. Я сделал шаг, потом второй — каждое движение выжигало след. Серый горизонт вспыхивал, превращаясь в лаву. Тьма трещала, как лёд под сапогом.

Я ударил кулаком в пустоту, из кулака вылетел столб огня. Он прошёл сквозь пространство, пробив мрак на километры. На миг показалось, что сам круг содрогнулся.

Огонь хохотал внутри.

— Вот так. Вот кто ты.

— Нет. Я не ты.

Я собрал остатки воли и вырвал из себя поток жара, заставив его схлопнуться. Мир обрушился обратно.

Пепел летел, как снег. Я стоял, в обугленной одежде, но живой. Под ногами угли, ещё тёплые. Магии воздуха по-прежнему не было, но я дышал. Огонь замолчал. Лишь отголосок, глухой и плотный, жил под рёбрами.

Я осел на колени, руки дрожали. Силы не осталось. Ни мыслей, ни чувств. Только выжженная пустота и пепел, который снова начинал звенеть — уже не песней, а отголоском боя.

Тьма отступила, но не исчезла. Она наблюдала. Я чувствовал её взгляд, как холодное дыхание на спине.

— Я не бог, — сказал я в пустоту. Голос хрипел, обрывался. — Но если бы бог был…

…он бы боялся моего света.

Огонь внутри усмехнулся — коротко, почти уважительно. А потом стих.

Я остался стоять посреди выжженного мира, где даже тьма казалась уставшей. И впервые понял: возможно, именно это и есть вера: когда ты боишься не погибнуть, а вспыхнуть слишком ярко.

Сначала я решил, что это очередная иллюзия круга — игра с нервами, как шёпоты в коридорах или лица, собранные из тени. Над головой разлом впервые за весь путь «раскрылся»: чёрный купол, до этого плотный и глухой, пронизался тусклыми прожилками, будто кто-то нацарапал ногтем по стеклу. Прожилки вспыхнули тускло-красным и… потекли.

Первая капля упала на щёку — горячая, вязкая, с металлическим привкусом, который я ощутил даже не прикасаясь языком. Она обожгла, словно крохотное раскалённое клеймо, я вздрогнул, потянулся стереть, но пальцы встретили не просто жидкость, а живой жар. Капля прожгла кожу, и… затянула старый шрам, что тянулся от скулы к уху. Я замер, как от пощёчины.

Вторая капля угодила в ключицу, третья — на сустав большого пальца, где когда-то была травма. Жгло — но под жжением ощущалось другое: будто плоть вспоминает, какой ей положено быть, и торопится вернуться в норму. Кожа становилась гладкой, привычные неровности уходили, как волна, стирающая следы на песке.

— Красиво, — шепнул кто-то справа.

Я вскинул голову. Небо продолжало «кровоточить», и дождь усиливался. Капли ложились на пепел и не оставляли луж — пепел жадно пил, темнел пятнами и дышал горячим паром. Запах наполнил каньон — ржавчина, сырое железо, мокрый уголь. Кожа на руках покрылась мурашками, каждая новая капля жгла, каждая лечила. Жар и облегчение менялись местами, как вдох и выдох.

Я сделал шаг и увидел его. Не «его» даже — смазанное отражение в зеркале, которого здесь не было. Поверхность скального выступа блеснула тонкой плёнкой влаги, и на этой плёнке вспыхнула угадываемая фигура: вытянутые плечи, провалившаяся грудь. Тот, кто погиб ещё в первом круге, пытаясь выползти из разлома трескунов. Я не запомнил его имени, только удушливый хрип и то, как он хватался за землю пальцами, будто мог выцарапать себе жизнь ногтями. Теперь он смотрел на меня из «зеркала» на камне, и у меня внутри всё застывало.

Вторая отражённая тень всплыла с другой стороны — девушка с короткими волосами, её тянули вниз корни, когда мы бежали к выходу. Я тогда не успел, и был уверен, что не успел бы, даже если бы бросился. Теперь она стояла в мутной глубине «лужи» и улыбалась слишком белыми зубами.

— Ты тоже умрёшь здесь, — сказали они вместе. Голоса не совпали по времени, как эхо, которое опаздывает. — Ты тоже… умрёшь… здесь.

Я сжал челюсти, поймал ритм дыхания. Это круг. Он играет в честность, подсовывая полуправду. А полуправда всегда хуже лжи.

Кровь с неба шла всё гуще. Капли били по плечам, вискам, шее, и каждый удар был крохотным уколом: раз — боль, два — тепло, три — тихое облегчение, как если бы кто-то снимал с тела невидимую сетку. Самые старые шрамы, ещё с «той» жизни, вспыхивали и уходили, словно их никогда не было. От этого становилось не по себе. Я знал, что за любую «бесплатную» милость круг берёт втройне.

На гладкой поверхности рядом всплыло третье лицо — мальчишеское, с ожогами на щеке. Я вытянул руку, провёл над отражением, и понял, что смотрюсь сейчас чудовищем: обугленные края рукавов, копоть на шее, на тыльной стороне ладони полукруглый след, там недавно лежала пиявка из пепла. Кровь лизнула этот след, и чёрная кромка осыпалась, обнажая розовую живую кожу. Часть меня вздохнула с облегчением. Другая часть — напряглась ещё сильнее: не бывает лекарств без побочных эффектов.

— Ты тоже умрёшь здесь, — повторил мальчишка. Он будто двигал губами без звука, и только когда капля ударяла в «лужу», слова добирались до моего слуха.

— Встаньте в очередь, — сказал я. — И я доберусь и до ваших претензий.

Чужие губы «улыбнулись» чужими зубами. Волна красного прошла по отражению, смазала контуры. Я сжал пальцы, и огонь отозвался в ладонях сам, без усилия. Внутри шевельнулся знакомый голос — стало теплее.

— Им нравится смотреть.

— Мне — нет.

— Тогда заставь их смотреть на свет.

Я поднял руки ладонями вверх. Дождь лизал кожу. В висках зазвенело, как перед мигренью, только приятнее. Я позволил огню выйти, не ударом, нет; тихо, как дыхание. Багровый жар разошёлся по пальцам и распластался едва заметным пламенем, как лезвие.

Отражения вздрогнули, в каждом «зеркале» огонёк зажёгся как звезда. Огонь в отражении был чужой копией моего, но он загорелся позже на долю мгновения. Этого мне хватило.

— Тогда и вы — со мной, — сказал я, глядя на них. — До конца.

И шагнул. Не в отражения — в пространство между ними, туда, где багровые струи собирались в настоящую завесу. Кровавый дождь на секунду стал плотнее, как ткань. Я протиснулся, и тени вокруг «луж» потянулись за мной, вытянулись шлейфами, словно им не хватало моего тепла.

Первые выползли из плёнки, как из воды, высохшие, ломающиеся фигуры с пустыми глазницами. Они не были людьми, не были даже фантомами. Набор жестов, собранных кругом из чужой памяти. Они потянулись ко мне, не руками, тенью. Капли с неба стучали по ним, оставляя прожилки, как на старых листьях. Я видел: их кровавый дождь не лечит — сжирает.

Я прогнал первого, как прогоняют собаку от порога: без злости, резко, коротко. Пламя в ладони вспыхнуло, как вспышка старого магниевого света, тень легко распалась, разлетевшись копотью. Вторая попыталась зайти с края, с «угла зрения», и я ударил уже мыслью: выдох — вспышка, вдох — тишина. Огонь будто понял, что от него ждут, и перестал рваться наружу как бешеный; лёг рядом, притворившись послушным.