— Чтобы пройти, — ответил я.

— Здесь не проходят. Здесь склоняются.

Я усмехнулся.

— Я уже пробовал. Колени не сгибаются, видишь? Не сработало.

Он не пошевелился, но каменные руки вокруг задвигались. Одни поднялись, другие повернулись в мою сторону. Их пальцы засветились слабым серым светом. Тьма оживала.

— Твоё пламя слишком шумное, — произнёс жрец. — Оно мешает покою. Угаси его — и я позволю тебе жить.

Я поднял ладонь. Огонь вспыхнул, мягко, почти лениво.

— А ты, выходит, бог?

Он замер. Потом раздался шепот со всех сторон:

— Бог. Бог. Бог.

— Нет, — сказал жрец. — Я служу пустоте.

— А я — себе.

Он взмахнул рукой, и каменные пальцы сорвались с мест, превращаясь в вихри теней. Они понеслись ко мне, стягивая пространство, как плотная сеть. Я отскочил, пламя вырвалось из рук, разрезая их дугой. Тьма зашипела, сплавляясь обратно.

Бой начался.

Он не двигался — стоял в центре зала, а всё остальное делали его создания. Каждая тень била по нервам: ледяное прикосновение, холодные вспышки в висках. Они не резали — высасывали внимание.

Я понял, что не могу позволить им задержаться. Любая секунда промедления — потеря сознания.

Я рванулся вперёд. Огонь вспыхнул багровым полукругом. Первые три тени сгорели мгновенно. Остальные начали обходить сбоку.

— Ты не понимаешь, — звучал голос жреца. — Всё, что горит, кончается. Всё, что светит, гаснет.

— А всё, что прячется, гниёт, — ответил я.

Я швырнул огонь в потолок. Пламя отразилось от камня и обрушилось вниз дождём искр. Тени закричали, не звуком, а сжатием пространства, будто само место попыталось захлопнуться.

Я использовал момент и бросился к алтарю.

Жрец всё ещё стоял. Я ударил прямым всплеском огня. Он принял удар на ладонь, и загорелся изнутри. Капюшон вспыхнул, но вместо крика боли он лишь рассмеялся.

— Ты думаешь, свет — сила? Свет — кнут. Им бьют.

— Тогда бей, — сказал я и шагнул ближе.

Он попытался схватить меня тенью, но я не отступил. Разрезал поток голыми руками — пламя пошло вдоль пальцев, сплавляя кожу с воздухом.

Боль вернула контроль. Каждый удар я вкладывал не силу — намерение. Не победить, а показать: я не склоняюсь.

Когда огонь коснулся его груди, он впервые отшатнулся. На миг в его глазницах появилось нечто человеческое — страх.

Я усмехнулся.

— Ты хотел убавить пламя? Держи.

Я отпустил всё, что держал. Пламя вырвалось наружу, хлынуло волной, сметая всё. Каменные руки рассыпались пылью, потолок озарился. Жрец закричал, но не из боли — от ярости.

— Ты отказываешься от богов!

— Я отказываюсь от рабства.

Он кинулся вперёд, но уже было поздно.

Огонь поднялся стеной, замкнув нас обоих.

В этом круге света не было места теням.

Когда всё стихло, от алтаря осталась лишь оплавленная глыба. На её поверхности отпечаталась человеческая ладонь — не моя, чужая, но знакомая. Я не стал трогать.

Зал замер. Руки на стенах опустились.

Некоторые — будто в поклоне.

Я выдохнул. Сарказм скользнул сам собой:

— Ну вот, первый храм, где меня действительно услышали.

Пламя в груди хмыкнуло, словно поддерживая.

Я прошёл сквозь руины и не обернулся.

Храм без богов остался позади — как напоминание, что преклоняются только те, кто ищет оправдания.

А я искал путь.

Я вышел на улицу и на мгновение поверил, что попал домой. Нормальные дома, нормальные окна, в которых горят лампочки, нормальные люди, переходящие улицу с пакетами, детский смех, всё как в памяти, какой бы короткой она ни была. По обе стороны дороги стояли фонари, и их свет ложился на мокрый асфальт ровной полосой, в которой кружились маленькие вихри пыли. По правой стороне один старик взмахнул тростью, и я почувствовал ту нелепую щемящую радость, которую обычно испытываешь на рынке, где продают печенье. В голове вжался знакомый ритм: шаг-стук—шаг-стук. Мир шёл своей, почти мирной жизнью.

Это было опасно. Я знал. Но в тот первый момент, когда я замер и прислушался, мне захотелось просто пройтись по этой улице, купить что-нибудь бесполезное, подойти к лавке и попросить, чтобы мне завернули булочку с маком. Так глупо и так по-человечески.

Именно поэтому я сразу же решил — эту иллюзию надо разобрать по винтикам.

Я сделал маленький жест ладонью, не больше: огонёк в груди подёрнул меня теплом, как старый плед, и я позволил ему выйти наружу. Свет вспыхнул в ладонях неярко, достаточно, чтобы осветить лица прохожих, но не настолько, чтобы выдать всю мою позицию. И тогда я сразу заметил отличие: все движения повторялись. Не просто похожи — повторялись с точностью до тика: шаг, взгляд в сторону, взмах платка, короткая улыбка и всё — ровно через десять секунд тот же человек делал то же самое. Дети корчили рожицы, бросали мяч, и мяч летел по одной и той же траектории, отскакивая от бордюра и возвращаясь к тому же месту. Звон колокола — и тот же звук, строго на десять секунд позднее.

Меня пробросило холодком. Иллюзия хороша тем, что в ней удобно жить; она опасна тем, что учится жить без тебя. Я положил ладонь на прохожего, и почувствовал пустоту под кожей: внутри не было теплилась мысль, не было большой жизни, там была точная, рассчитанная программа. Часы. Куклы.

Я устало улыбнулся своей привычной циничной недоброй улыбкой и подумал: «Ага. Хорошая декорация. Можно устроить салют».

Но сначала — разобраться с источником. Улица вела к площади. Площадь была центром ритма. Там стояла статуя, и она, конечно же, была средоточием. Я шагнул по мокрому асфальту, и мои короткие прыжки огнём закономерно вызывали за собой шлейф тени; эти тени, как собаки на цепи, тянулись за светом и выли. Они, по-видимому, были голодны — им нужен был пульс, ритм, человеческое «правильное» движение.

Я остановился на краю площади и сделал то, что всегда делаю, когда надо понять структуру: поймал глазом центр. Статуя гордо смотрела в сторону старого порта, а у её подножия блёкло что-то, похожее на чёрный камень. Камень пьянел от света и одновременно вбирал его. Это была не каменная глыба — это был экран, стёкловатая чёрная поверхность, которая и запускала повторяющуюся программу. Всё было аккуратно, почти вежливо: ноль вспышек, ноль резких движений, идеальная синхронизация.

Я подошёл ближе. Призраки людей заметили меня и, по сценарию, улыбнулись. Их губы двигались в том же порядке, который повторялся каждые десять секунд. Мне хотелось сказать им что-то острое, но зачем? Они не слышали. Они не жили.

Я сделал решительный шаг и ударил по куску асфальта в ногах. Это был не сильный удар — просто сигнал. Пыль подпрыгнула. Один из прохожих на мгновение задержал взгляд, и в этот момент его мимика дрогнула. Он начал повторять следующую десятисекундную сцену не как автомат, а как будто в конце остановки в его памяти застряла щепка: смутная тревога.

Хитрость сработала хуже, чем я думал. На моё вмешательство откликнулась тьма под асфальтом: трещина пошла по брусчатке, и из неё, как будто пробуждаясь из долгого сна, вырвалась тень. Нет — не одна и не две. Появились рваные силуэты, чёрные, плотные. Они вылезали из-под старого города, как из-под половиц, вытаскивали свои голодные руки и тут же прислонялись к прохожим. Их прикосновение было холодным и липким, как ночной туман.