Он атаковал сразу.

Без рывка, без предупреждения — просто сократил дистанцию так быстро, что я едва успел сместиться. Пещера, которая ещё минуту назад казалась ловушкой, теперь стала проблемой другого рода: здесь было тесно. Слишком тесно для такого зверя, но и для меня — тоже.

Лапа ударила по камню там, где секунду назад была моя голова. Камень крошился, лёд на стенах разлетелся мелкой пылью. Барс двигался уверенно, зная, что каждый мой шаг ограничен стенами.

Я ушёл в сторону, скользнул по льду, едва удержав равновесие. Ноги слушались хуже, чем раньше. Усталость, холод, утечка силы — всё это сложилось в неприятную сумму. Я ударил в ответ, коротко, по боку, вложив всё, что осталось в мышцах.

Лёд треснул.

Кинжал вошёл глубоко, правильно. Я почувствовал сопротивление, затем — податливость. Барс дёрнулся, отскочил на шаг. На его боку появилась тёмная трещина, из которой посыпалась ледяная крошка.

И тут же — затянулась. Мгновенно. Лёд наплыл поверх раны, сгладил края, вернул телу целостность, словно само место помогало ему. Барс даже не замедлился. Он понял, что может позволить себе получать такие удары.

Следующий бросок был резче. Я не успел полностью уйти, только выставил щит. Удар пришёлся в плечо, тело встряхнуло, меня швырнуло в стену. Лёд под спиной хрустнул, в глазах на секунду потемнело. Я сполз вниз, едва успев перекатиться, когда лапа снова прошла по тому месту, где я был мгновение назад.

Воздух вырвало из лёгких. Я закашлялся, поднялся на одно колено, снова двигаясь — остановка здесь была равна поражению.

Барс не давал паузы.

Он бил, давил, загонял. Использовал массу, но не грубо — с расчётом. Пещера мешала ему размахнуться полностью, но и мне она не давала пространства для манёвра. Каждый шаг приходилось вымерять. Каждое уклонение — делать на грани.

Я ударил снова — по шее, по суставу, туда, где у громил это работало. Лёд треснул, но и там регенерация пошла сразу, быстрее, чем я успел выдернуть клинок. Барс рыкнул скорее от раздражения, чем от боли.

Он стал агрессивнее.

Удар хвостом сбил меня с ног. Я пролетел по льду, ударился спиной о камень, на мгновение потерял ориентацию. Кровь — моя — тёмными каплями легла на белый пол, сразу же подмёрзая.

Я поднялся, шатаясь. Кинжалы стали тяжелее, чем должны были быть. Пальцы слушались хуже. Магия… магии почти не было. Огонь внутри всё ещё сидел, сжатый, не желающий выходить. И я его понимал: здесь, в этом ледяном мешке, любая попытка вырваться могла обернуться последним аккордом.

Барс прыгнул.

Я ушёл в сторону, но не полностью. Его плечо задело меня, сбив дыхание, и мы оба врезались в стену у входа. Лёд, ослабленный предыдущими ударами, не успевший восстановить "дверь", не выдержал. Разлом пошёл вверх, наружу, туда, где давил ветер.

Ещё один толчок — и нас вынесло из пещеры.

Снаружи ударил ветер. Мороз, метель, открытое пространство. Я покатился по снегу, останавливаясь у камня, барс приземлился тяжело, но уверенно, сразу вставая на лапы. Здесь ему было просторнее. И мне — тоже.

Я поднялся, тяжело дыша, и впервые за весь бой понял: в пещере я бы не выжил.

Но бой ещё не закончился.

Снаружи было хуже — и одновременно легче.

Ветер бил в лицо, метель рвала пространство, снег летел плотной стеной. Но давящего холода, того самого, который в пещере тянул силу и жизнь, здесь не было. Лёд больше не лез внутрь. Он снова стал средой, а не клеткой.

Я это почувствовал сразу.

Огонь внутри дрогнул. Откликнулся. Осторожно, как зверь, высунувший морду из укрытия. Я не стал его останавливать.

— К чёрту экономию, — сказал я вслух, и слова тут же унесло ветром.

Огненный клинок сформировался резко, почти грубо. Без изящества, без контроля над формой — просто пламя, сжатое в лезвие. Жар ударил в руку, прошёл по плечу, отозвался в груди. Больно. Но живо.

Барс рыкнул и пошёл вперёд.

Теперь он двигался увереннее — пространство позволяло. Но и я больше не был загнан в угол. Мы разошлись, смещаясь по кругу, снег хрустел под ногами, ветер сбивал равновесие. Он прыгнул первым.

Я встретил его ударом.

Огонь врезался в лёд с шипением, будто раскалённый металл опустили в воду. Барс отскочил, на его боку осталась глубокая рана — не просто трещина. Лёд вокруг неё оплавился, структура пошла рвано, неровно.

И затянулась — но хуже.

Медленнее. Неохотно. Я видел это отчётливо и усмехнулся.

— Ага, — пробормотал я. — Вот так уже честнее.

Он снова бросился, я ушёл под лапу, полоснул по задней ноге. Огонь резал глубже, чем кинжалы. Лёд не успевал «вспоминать» форму. Барс зашипел — звук вышел странный, ломкий. Он ударил хвостом, я принял часть удара на щит, часть — на плечо, боль прошила тело, но я устоял.

Теперь это был бой, а не добивание.

Мы обменивались ударами, отступали, сходились снова. Я чувствовал, как ядро внутри тянется к каждому успешному попаданию, как огонь требует продолжения. Барс тоже понял, что ситуация изменилась. Он стал осторожнее, но злость прорвалась — движения стали резче, менее выверенными.

Я поймал момент, когда он вложился в прыжок слишком сильно.

Шаг в сторону. Поворот корпуса. Удар клинком снизу вверх, под грудь, туда, где лёд был тоньше. Пламя вошло глубоко. Барс дёрнулся, рухнул на снег, попытался подняться — и не смог.

Я не дал ему времени.

Последний удар был коротким и рабочим. Барс дёрнулся, потом обмяк. Его тело начало медленно покрываться инеем — уже иначе, без жизни внутри.

Я стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как огонь постепенно успокаивается. Не гаснет — оседает.

Клинок исчез сам.

Я присел и вырезал ядро. Оно было крупнее, плотнее, чем у громил. Холодное, тяжёлое, неприятное на ощупь. Я сжал его в руке и почувствовал, как внутри меня что-то тянется навстречу.

Перед глазами на секунду поплыло.

Ядро начало отдавать энергию — неохотно, враждебно. Но тело не отвергло её. Наоборот. Приняло. Впитало, скрипя, ломаясь изнутри, но принимая. Боль прошла волной, сменяясь теплом. Силы возвращались, пусть и с привкусом льда.

Я медленно выпрямился.

Барс лежал неподвижно. Пещера позади молчала. Ветер выл, метель не стихала. Мир делал вид, что ничего особенного не произошло.

Я смотрел на ядро в своей руке и чувствовал, как настроение окончательно портится.

Этот мир явно не понимал, с кем связался.

Мир поплыл, словно кто-то медленно провернул реальность вокруг меня, не спросив согласия. Горизонт смазался, снег превратился в сплошное серо-белое полотно, ветер стал глухим, будто я смотрел на всё это из-под воды.

Я стоял, сжимая в руке ядро барса, и чувствовал, что что-то происходит без моего участия.

Ядро внутри меня — моё собственное — потянулось вперёд.

Как орган, который увидел пищу и решил, что спрашивать хозяина необязательно.

Я попытался остановить процесс. Мягко, привычно — так, как всегда контролировал подобные вещи. Ответа не последовало. Ядро уже соприкоснулось с трофеем, и между ними возникла тяга, плотная, вязкая, неприятная, как скрежет металла по кости.

Энергия пошла.

Чуждая.

Морозная.

Враждебная.

Это было не «усиление» в привычном смысле. Не рост, не расширение, не подъём. Скорее — насильственное внедрение. Холодная субстанция врывалась внутрь, цеплялась, оставляла после себя ощущение инея там, где раньше был живой жар.

Боль пришла сразу. Глухая, разлитая, такая, от которой не кричат, а стискивают зубы. Тело дёрнуло, мышцы свело судорогой. Пальцы разжались сами собой, ядро выпало в снег — но было уже поздно. Связь установилась.

Я опустился на одно колено, упираясь рукой в камень, чтобы не упасть. В груди будто провернули ледяной штырь. В позвоночнике прошла волна дрожи. Кровь в висках застучала так громко, что заглушила ветер.

И при этом… силы возвращались.

Я чувствовал это отчётливо. Усталость отступала. Тяжесть в мышцах исчезала, как будто её соскоблили грубой щёткой. Дыхание выравнивалось. Зрение прояснялось, мир снова обретал резкость, детали, глубину.