Снег под ногами был рыхлым. Я специально ушёл туда. В последний момент поскользнулся, ушёл из центра, развернулся на боку и полоснул по ахиллу ближнего. Не глубоко. Но достаточно. Он закричал — коротко, зло. Второй попытался добить меня сверху. Я встретил его, ударом в бедро. Огонь сделал своё. Он не упал сразу. Но вести себя начал как пьяная корова на льду.

Я двигался дальше, не задерживаясь. Каждый контакт — короткий. Каждый удар — завершённый. Я не оставлял «почти мёртвых». Теперь — нет.

И где-то между очередным рывком и очередным падением я поймал себя на мысли, сухой и неприятно удовлетворённой:

Вот так лучше. Наконец-то вы начали умирать нормально.

Физика плюс огонь. Просто. Работает. Эффективно. И, что особенно приятно, — экономно.

Нужно будет открыть бизнес по уничтожению ледяных великанов, когда домой вернусь.

Я не оставался на месте ни на секунду.

Бой расползся сам — стоило только задать направление. Я делал шаг, два, уходил в сторону, будто собирался прорываться, и сразу сбрасывал темп. Этого хватало, чтобы часть врагов ускорялась, выбивалась из общего ритма, шла следом плотнее, чем остальные. Эту часть я и забирал.

Погоня внутри боя. Не линия, а сеть коротких маршрутов.

Снежные насыпи работали лучше любых стен. Я уходил за гребень, исчезал на секунду — и этого хватало, чтобы строй ломался. Те, кто шёл первыми, теряли поддержку флангов. Те, кто шёл вторыми, запаздывали. Я возвращался не туда, откуда ушёл, а на шаг сбоку, и встречал уже не группу, а двоих-троих, которые ещё не успели понять, что остались одни.

Обломки скал резали пространство. Там нельзя было идти плечом к плечу. Там каждый шаг требовал внимания. Я использовал это. Пропускал первого, бил второго. Не давал им выстроиться. Не давал остановиться.

Трещины во льду были узкими, но глубокими. Я перескакивал их на ходу, не снижая скорости. Преследователи — нет. Им приходилось либо тормозить, либо прыгать вслепую. И в тот момент, когда они выбирали, я уже был сбоку.

Осыпь стала подарком. Там, где камень и снег уходили из-под ног, их габариты становились приговором. Я пробегал по краю, легко, почти скользя. Они лезли следом — и строй рассыпался окончательно.

В какой-то момент я использовал ветер. Короткая вспышка огня вверх — в воздух. Снег поднялся стеной, закрутился, на секунду превратился в белую пустоту. Этого хватило. Я сместился, сменил направление, исчез из их поля зрения. Когда снег осел, я был уже с другой стороны, и следующая группа пошла туда, где меня больше не было.

Я ловил себя на странном ощущении. Это не было удовольствием от убийств. Ни радости, ни злобы. Только чёткое, почти спокойное чувство контроля.

Всё наконец-то работало по моим правилам.

Я задавал темп. Я выбирал дистанцию. Я решал, где бой начнётся и где закончится. Они реагировали. Запаздывали. Исправлялись — и снова ошибались.

В один из коротких промежутков, когда очередная группа замешкалась у трещины, я даже позволил себе сказать вслух, между выдохами:

— Я уже думал, вы так и будете стоять на краю и делать умный вид.

Ответа не последовало. Да и не нужно было.

Бой продолжился, но уже менее весело.

После очередной связки движений я поймал себя на том, что пальцы дрожат, словно после долгой работы на холоде, когда вроде бы ещё слушаются, но уже начинают жить своей жизнью. Я сжал рукояти сильнее, проверяя, не пропадает ли контроль. Вроде всё в порядке. Пока.

Дыхание срывалось от нагрузки. Лёгкие втягивали воздух жадно, рывками, будто между вдохом и телом стояла тонкая, но упрямая перегородка. Я сделал пару шагов в сторону, ушёл за камень, дал себе полсекунды. Этого хватило, чтобы понять: тело уже на грани.

Ледяной огонь внутри скрёб каналы, словно тупым лезвием. Каждое включение усиления отзывалось неприятным холодом где-то глубже мышц, там, где обычно просто работает энергия. Теперь она работала с сопротивлением. Как будто я тащил не свою силу, а чужую, тяжёлую, плохо подогнанную.

Я перестал держать усиление постоянно. Раньше это было почти автоматически: включил — и пошёл. Сейчас так нельзя. Я это чувствовал слишком чётко. Держать фон — значит сжигать себя изнутри. Значит выгореть раньше, чем закончится бой.

Зато ручное включение оказалось плюсом. Неожиданным, но очевидным. Я стал включать усиление импульсами — на шаг, на удар, на уход. Включил — сделал. Выключил — переждал. Экономия выходила грубой, но рабочей. Там, где можно было пройти без усиления, я проходил. Там, где требовался рывок — давал его и сразу отпускал.

Тело ворчало, но слушалось.

Враги это почувствовали почти сразу. Давление стало плотнее. Они начали сокращать дистанцию быстрее, резче, наглее. Те, кто раньше держался осторожно, теперь шли на шаг ближе. Пытались навязать обмены. Проверяли, не сломался ли я окончательно.

Я злился. И одновременно ловил себя на весёлых мыслях.

— Ну вот, — вырвалось само собой, на выдохе. — Я усилился — и сразу работа нашлась.

Смех вышел короткий, злой, без радости. Но он помог. Сбросил напряжение в голове, оставил только расчёт.

Я снова сместился, дал огню коротко пройти по лезвиям, снял одного, ушёл под удар второго. Усиление — на долю секунды, ровно столько, сколько нужно, чтобы тело не подвело.

Это был не пик силы. Это была точка баланса. Хрупкая, скользкая, неприятная — но моя.

И если они думали, что я сейчас посыплюсь, — им стоило подойти ещё ближе.

К этому моменту бой перестал быть сплошным гулом. Он разорвался на отдельные эпизоды, связанные между собой только моим движением. Я больше не отбивался — я собирал остатки.

Первую группу я загнал в узкий каменный проход между двумя обледенелыми выступами. Не специально — просто побежал туда, где рельеф сам предлагал решение. Они полезли следом, уверенные, что числом продавят. Ошибка. В проходе их строй начал мешать им самим. Щиты цеплялись, копья упирались в спины впереди идущих. Я остановился, развернулся и работал почти спокойно. Резал, как хирург. Сустав, шея, снова сустав. Огонь делал своё дело: регенерация замедлялась, запаздывала, и этого было достаточно. Когда последний из них рухнул, проход уже был пуст. Всё лишнее утекло в снег, будто здесь вообще никто не умирал.

Дальше был склон. Неприятный, осыпающийся, с коркой льда под свежим снегом. Я специально пошёл вверх, заставил их карабкаться следом. Они были сильные, но тяжёлые. Им приходилось цепляться, держать равновесие, страховать друг друга. А мне — нет. Я работал сверху вниз, короткими выпадами, сбивая тех, кто сорвался. Один шаг не туда — и враг уже летит, бесполезно размахивая оружием. Я даже не всегда добивал. Склон делал это за меня. Внизу оставалась только тишина и следы, которые быстро заметало.

Третье столкновение вышло самым грязным. Я сделал вид, что выдохся. Замедлился, позволил им сократить дистанцию, даже дал одному почти дотянуться. Почти. В момент, когда они поверили, я выпустил короткую вспышку огня. Шаг вперёд, рез, ещё шаг. Усиление — импульсом. Потом сразу в ноль. Они не успели перестроиться. И уже не успели ничего.

Я заметил странную вещь: поле боя становилось чистым. Лёд принимал тела, снег сглаживал следы, камни снова выглядели как камни. Через минуту после очередной стычки можно было пройти и не понять, что здесь только что умирали десятки.

Когда я остановился, опёрся на кинжалы и позволил себе вдохнуть глубже, вокруг было пусто. Сначала тишина показалась подозрительной, потом — реальной.

Я оглянулся.

Остались единицы.

Их давление всё ещё ощущалось — слабо, но отчётливо. Отдельные точки.

Я выпрямился, убрал лишнее напряжение из плеч и поймал себя на простой мысли:

Почти все сваливают, кроме одного.

Он остался один. Даже ледяная дисциплина даёт трещину.

Враг стоял на чистом участке, где ветер выдувал свежий снег и оставлял серую корку льда. Тот самый эффект, когда кажется: природа специально расчистила площадку, чтобы никто не отвлекался.