И если не получится — второго раза не будет.

Но сомнения — удел трусов.

Я ориентировался по вибрации. Где стенка ближе. Где давление меняется. Где поверхность реагирует на движение змея быстрее.

Внутри ощущалось, как он ворочается. Медленно. Тяжело. Значит, времени было немного.

Я упёрся ногами, стабилизировал корпус и начал собирать клинок.

Без спешки.

Потому что если уж делать — то один раз.

Я потянул энергию.

Ядро откликнулось сразу. Каналы взвыли, будто по ним пустили ледяную проволоку под током. Ледяной огонь вплёлся сам, как соавтор. Ему тоже было нужно наружу. Он не спорил, не сопротивлялся, просто принял форму.

Форма получилась странная.

Длинное, узкое лезвие — как артефактный резак, которому всё равно, что именно он режет. Длина — с запасом. Чтобы распилить тушу без шансов на исцеление.

Я упёрся сильнее. Клинок впился в ледяную плоть с удовольствием.

Сопротивление было чудовищным. Вязкое, как если бы я пытался разрезать замёрзший гель толщиной в десятки метров. Змей дёрнулся. Его тело попыталось сместиться, сжаться, схлопнуться вокруг лезвия.

Стенка начала затягиваться.

И не успела.

Разрыв был слишком большим. Объём — слишком грубым. Реген просто не понял, что именно чинить. Структура под клинком перестала «держать форму». Давление сменилось дрожью — неровной, рваной, как у механизма, потерявшего синхронизацию.

Где-то впереди, за слоем плоти и льда, произошёл щелчок. И сразу после этого внутрь ворвался воздух. Холодный. Настоящий. Значит, разрез прошёл насквозь.

Меня вышвырнуло наружу вместе с обломками льда, снегом и крошевом камня. Я пролетел несколько метров, ударился, прокатился, затормозил о снег и встал на одно колено, автоматически удерживая равновесие.

Клинок погас сам. Энергии на него больше не было.

Я поднял голову.

Тело змея расползалось. Не быстро, но окончательно. Две огромные массы медленно теряли контроль, оседали, ломая под собой лёд.

Я коротко выдохнул и сказал вслух, почти без интонации:

— Ну вот. Нормально. А вы боялись.

И только после этого понял, насколько сильно у меня дрожат руки.

Две половины ещё какое-то время жили по инерции. Как остаточное движение массы. Сегменты сокращались, где-то подрагивали, снег осыпался с разломанных боков. Огромные куски льда и плоти медленно сползали, ломая наст, продавливая камень. Но в этом больше не было решения. Не было направления. Не было воли.

Раньше всё его тело было одним действием. Теперь это были просто два объёмных куска льда, которые не знали, что делать дальше.

Через минуту движение стало рваным.

Через две — редким.

Потом исчезло совсем.

Змей был мёртв.

Земля откликнулась последним гулом — протяжным, низким, будто где-то глубоко отпустили зажатую плиту. Освобождение давления. Мне показалось, что мир выдохнул.

Метель на секунду затихла.

Совсем.

Ветер исчез, снег завис в воздухе и тут же осел. Тишина была такой плотной, что я услышал собственное дыхание в шлеме. Потом поток вернулся, но уже другой. Обычный. Без того фона, что давил всё это время. Мир не праздновал. Он перестраивался.

Я стоял и ловил это состояние, не двигаясь.

Энергии почти не осталось. Я чувствовал это чётко: руки тяжёлые, плечи тянут, в груди пусто. Любое резкое движение сейчас — и я просто сяду в снег.

И всё же я не разваливался.

Ледяной огонь внутри бодрил, радовался чему-то. Как холодный каркас, который не даёт телу расползтись. Неприятно. Но эффективно.

Я включил усиление минимально. Просто чтобы дойти и поработать. Чуть больше энергии в ногах, чуть — в корпусе. Ровно столько, чтобы не упасть.

Потому что если у такой твари есть ядро — оно ждать не будет.

Я посмотрел на тушу и сразу понял, куда идти. К зоне, где концентрация была выше, где давление ощущалось сильнее даже в бою. Там, где логично держать центр управления, даже если ты — червь размером с гору.

Снег под ногами был тёплым от остаточной энергии. Камень — треснутым, будто его недавно приголубила молния. Внутри туши уже ничего не шевелилось. Только редкий хруст оседающей массы.

Я двигался осторожно, не спеша. Сейчас мне меньше всего нужен был ещё один сюрприз.

Мысль мелькнула сама собой, коротко и без эмоций:

Сейчас бы ещё что-нибудь вылезло. Но давайте без этого.

Я дошёл до нужного сегмента, остановился и перевёл дыхание.

Работа ещё не была закончена.

Я нашёл нужное место почти сразу.

Давление там ощущалось иначе. Словно пространство внутри сегмента было собрано плотнее, чем полагается.

Я вскрыл ткань.

Ледяная структура. Плотная, слоистая, с кристаллическими связками, которые не крошились, а ломались с сухим треском. Внутри не было крови, не было жидкости. Там двигалась энергия — холодная, вязкая, как лёд, который почему-то не застывает.

Я углубился аккуратно, без спешки. Сейчас спешка могла стоить дороже, чем любой бой.

И нащупал.

Ядро.

Кристалл.

Не огромный, но плотный. Прозрачный, с мутноватым оттенком, будто внутри него постоянно шёл процесс. В глубине горел огонь. Холодный, синий, тот самый оттенок, который я уже чувствовал в себе после узла и громил.

Он дышал. Ритмично, медленно, как узел, который держит что-то в зажатом состоянии.

Я взял его в руку.

И сразу почувствовал сопротивление. Словно кристалл проверял, имею ли я право держать его вот так, напрямую. Но тело уже было знакомо с этим типом энергии. Ледяной огонь внутри отозвался — не радостно, но уверенно.

Понятно, — мелькнуло сухо.

У вас тут всё однотипное. Удобно.

Я прислушался к ощущениям. Прикинул варианты.

Я был почти пуст. Если сейчас кто-то вылезет из-за хребта — мне не хватит ресурса даже на нормальное отступление. С другой стороны, если я волью всё сразу, без подготовки — этот кристалл меня просто переломает изнутри. Он не из тех, кто «мягко встраивается».

Пришлось идти на компромисс.

Небольшой глоток.

Аккуратный.

Я потянул энергию. Дал ледяному огню внутри взять столько, сколько он мог удержать без надрыва. Холод сразу стал резче, неприятнее, будто меня изнутри обложили ледяными скобами. Но поток был контролируемый.

Я остановился почти сразу.

Этого хватило, чтобы стабилизироваться. Чтобы ноги перестали наливаться свинцом. Чтобы дыхание выровнялось.

Кристалл я убрал.

Не стал мудрить. Зафиксировал, запечатал как мог, спрятал туда, где он не будет напрямую контактировать с каналами. Потом разберусь. Сейчас важнее было одно:

Ядро у меня.

Змей мёртв.

Остальное — детали.

Я стоял рядом с разрезанным телом и впервые за всё это время позволил себе не движение, а мысль.

Слова владыки всплыли сами.

Про Великого Змея.

Про «огранку огня».

Тогда это звучало как лозунг. Сейчас — как инструкция.

Владыка был не источником. Он был исполнителем. Носителем воли, которую сам не формулировал. Его холодная уверенность, дисциплина элиты, отказ лезть в аномалию — всё это не из него росло. Это было навязано.

Змей был причиной.

Не богом. Не хозяином мира. Узлом управления, встроенным глубже. Тем, вокруг кого формировалась логика: где стоять, куда не ходить, кого пускать, кого стирать. Владыки — это говорящий слой между массой и этим… «ландшафтом».

По земле прошла лёгкая дрожь.

Остаточный импульс — как нерв, по которому прошёл сигнал, а дальше тишина. Где-то вдалеке отозвался гул.

Метель снова усилилась.

Будто мир спешно закрывал следы. Стирал форму, засыпал разрез, возвращал «нормальный» хаос. Не траур. Не реакция. Техническое обслуживание.

Значит, это не одиночная тварь, — подумал я.

Это элемент системы.

Если есть «великие», значит, есть и другие. Не обязательно такие же. Возможно — умнее. Возможно — глубже встроенные. И владык без змея быть не может, а вот змей без конкретного владыки — вполне.