Каждый раз:

Феникс уничтожен.

Пауза.

Возрождение.

Атака.

Я начал терять самообладание.

Злость казалась тихой и вязкой, как холодное масло. Она появлялась в паузах между боями, когда я стоял среди тающего снега и пепла, чувствуя, как мир снова нагревается, и понимал, что следующий раунд будет таким же.

Я поймал себя на мысли, что уже не считаю, сколько раз это произошло.

Три?

Пять?

Семь?

Не важно.

Важно было другое: лобовое решение не работало.

Я мог убивать его столько, на сколько хватит меня. А меня — надолго не хватит. Есть один страшный секрет, но постарайтесь его никому не рассказывать — энергия, чтоб её мыши покусали, имеет привычку заканчиваться.

Но это у меня, а огнеплюй на данное правило плевал с высоты птичьего полёта.

В очередной паузе, когда пепел снова начинал светиться, я даже не поднял оружие сразу. Просто стоял и смотрел, как форма собирает себя обратно, как огонь возвращается в крылья, как воздух снова становится горячим и плотным.

Я сжал рукоять клинка сильнее, чем нужно, и процедил сквозь зубы, больше для себя, чем для него:

— Да вы издеваетесь…

Феникс восстал снова.

Без признаков того, что предыдущие смерти вообще имели значение. Пепел вспыхнул, воздух мгновенно стал плотным и горячим, крылья развернулись с тем же размахом, с той же уверенностью, с тем же правом находиться здесь.

Я тяжело вдохнул.

Грудь поднималась рывками, дыхание не успевало за телом. В висках стучало глухо. Ядро отзывалось вяло, как выжатая губка. Ледяной огонь уже не давал и сил. Он стал костылём, который не позволяет упасть.

Я на секунду задержался, глядя, как феникс разворачивается ко мне, как воздух вокруг начинает дрожать от жара.

Никакой паники не было.

Никакого страха тоже.

Только сухая, предельно трезвая оценка ситуации, в которой больше не осталось иллюзий.

Я мог драться ещё. Один раз. Может, два. На чистом упрямстве, на остатках ресурса, на злости. Мог снова срубить голову, снова увидеть, как форма рассыпается, снова дождаться тишины.

А потом — пепел засветится.

Феникс не уставал, в отличие от меня.

Я стоял, слегка согнувшись, опираясь на одну ногу сильнее, чем на другую, и позволил себе короткий, хриплый выдох. Как человек, который наконец-то понял условия задачи.

— Так не честно, — сказал я вслух, без злости, без сарказма. Просто констатируя факт. — У меня-то всего одна жизнь.

Феникс ответил движением — резким, уверенным, окончательным. Очередной заход, очередная атака, очередной виток цикла.

Феникс больше не выглядел красивой картинкой.

Первые схватки он работал как стихия: налет — вспышка — пепел. Мне оставалось только успевать, каждый раз убеждая себя, что это «просто форма» и что у любой формы должен быть предел. Ага, но мой предел наступит сильно раньше.

Он перестал разгонять жар по площади. Перестал выжигать воздух «на всякий случай». Перестал бросаться сверху, как будто ему важно эффектно появляться и эффектно умирать.

Теперь он ловил. Короткими, точными рывками. Словно я был не противником, а кусок добычи, который надо подцепить и утащить. Он делал ложный заход, заставлял меня сместиться в сторону, а потом возвращался по дуге — туда, где я уже был секунду назад. И каждый раз я успевал на мерзком холодном огне внутри, который держал меня собранным даже тогда, когда голова хотела просто упасть в снег и закончить этот цирк.

Один заход он сделал иначе.

Я увидел движение поздно, потому что в этот раз он не разгонялся. А просто оказался ближе, чем должен был.

Я ушёл вправо, как уходил до этого десяток раз. И ровно там наст подвёл — крошево, нога ушла глубже. Мелочь. На обычном поле — мелочь.

Коготь зацепил меня сбоку.

Впился в доспех, как в мокрую кожу. Металл решил уступить, предложили перестать быть твёрдым — и он послушался.

Я даже не успел толком почувствовать боль. Не было удара. Было ощущение, что из меня вынули кусок опоры. Как если бы изнутри вытащили распорку, и всё чуть-чуть просело.

Птица не рванула коготь обратно. Не попыталась разорвать. Она держала.

Я опустил взгляд — и увидел нить.

От раны к нему тянулся огонь. Тонкая линия, почти прозрачная на фоне метели, но я ощущал её. Она тянула из меня что-то более важное, чем тепло. Не то, что я обычно называл «энергией».

Она тянула саму суть силы.

Нить тянулась ровно, словно кто-то открыл кран и забыл закрыть. Медленно. Непрерывно. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: эта скотина пытается вытянуть из меня всё, чего я добился на этом испытании!

Феникс держал меня на дистанции, достаточной, чтобы я не дотянулся до него клинком, и терпеливо забирал своё.

Я ударил по когтю кинжалом — коротко, зло, с огнём по кромке. Металл резанул по огненной форме, и по ощущениям я попал во что-то твёрже, чем ожидал. Не плоть, а сжатый слой энергии. Коготь не отцепился. Нить не дрогнула.

Я попытался прожечь место контакта щитом, как раскалённой пластиной. Огонь вспыхнул, на секунду стало ярче, но потом всё вернулось. Нить продолжала тянуть. Феникс даже не отшатнулся. Он только чуть повернул голову, будто проверил, насколько я ещё опасен.

Я попробовал дёрнуться назад.

Тело послушалось, но медленнее, чем должно. Усиление не включилось привычным импульсом. Оно вообще не захотело активироваться, пока я не надавил на него сознательно. И когда надавил — оно откликнулось с задержкой, как будто мне пришлось проталкивать команду через густую смолу.

И что было главное.

Я терял не ресурс на заклинания, а основу, на которую этот ресурс опирался. Чувствовал, как под кожей становится пусто. Как плотность в ядре становится тоньше.

Я прижал ладонь к месту раны, будто это могло помочь. И сразу понял, что делаю глупость: это не кровь и не тепло, которое можно перекрыть рукой. Это как разрез в системе, через который утекает давление.

Я вдохнул глубже, чтобы успокоить голову. В шлеме воздух был сухой и холодный. И на долю секунды мне захотелось, чтобы феникс был обычной тварью: чтобы он бил огнём, чтобы я мог закрыться щитом, чтобы всё сводилось к «кто быстрее и сильнее». Но он выбрал другой формат.

Я поднял взгляд на птицу и поймал себя на странной вещи: он стал выглядеть «плотнее», чем минуту назад. Словно то, что он тянул из меня, не исчезало в никуда. Оно переходило в него и там укладывалось.

Я снова ударил — уже не по когтю, а по линии, где нить уходила в его тело. Удар получился злым, широким, неэкономным. Огонь на лезвии вспыхнул сильнее, чем я планировал, потому что внутри поднялась паника, которую я называл раздражением. Так проще.

Нить дрогнула на мгновение — и тут же вернулась. Феникс лишь чуть поднял крыло, закрываясь как щитом, и продолжил держать контакт. Он не пытался победить сейчас. Он делал так, чтобы через минуту мне нечем было сопротивляться.

Я рванулся.

Рефлекторно, зло, без плана — просто потому, что любое живое существо, когда из него что-то тянут, пытается вырваться. Я ударил щитом, вложил в него больше огня, чем стоило, почти на автомате. Пламя вспыхнуло, на мгновение стало ярче, плотнее — и тут же ушло, будто его втянули обратно той же нитью.

Я попробовал другое. Сконцентрировался и прожёг линию, словно резал трубку. Удар получился чистым, выверенным, именно таким, каким я привык решать сложные задачи.

Нить не оборвалась.

Она даже не истончилась. А просто сместилась на долю сантиметра, словно обтекла препятствие, и продолжила тянуть дальше.

Я прижал руку к ране снова — уже осознанно, не надеясь, что это сработает, а чтобы проверить ощущения. Под ладонью не было жара. Не было крови. Было чувство пустоты, как будто под кожей стало меньше меня.

Я включил усиление.

Оно откликнулось не сразу. Пришлось буквально проталкивать импульс, как застрявшую дверь. Когда оно включилось, я почувствовал не привычный подъём, а дрожь. Как если бы конструкция, на которую я опирался, вдруг стала тоньше.