А дальше была улица Мосфильмовская и кабинет Сизова, где нас уже ждал, подпрыгивая от нетерпения сам знаменитый режиссёр Стивен Аллан Спилберг (или если перевести его ФИО на язык Пушкина — Степан Алексеевич Болтогоров).
— Хай, Серж, — сразу взял он быка за рога, но тут же поправился — и Энни конечно тоже. У меня в Америке пока вынужденный простой, сорвались один за другим два больших проекта, так что я могу уделить этим вашим Стругацким целых полгода. С Николасом (и он кивнул головой в сторону Сизова) мы предварительно всё обговорили, теперь твоя очередь.
Ну моя, значит моя, пожал плечами и ответно взял за рога быка:
— Может в кафе какое-нибудь пойдём посидим? У меня, когда я совершаю жевательные движения, мозг лучше работает…
Стивен был совсем не против, и мы перешли улицу на ту сторону, где стояло летнее кафе с прозаическим наименованием «Отдых». С пивом и раками в ассортименте. Взяли и то, и это.
— Так значит ближе к делу, Серж… и Энни, — сказал Стивен, отхлебнув полкружки, — от тебя мне собственно требуется только список актеров… ты его выторговал у меня в Лос-Анджелесе… не более трёх штук…
— Пяти, если мне не изменяет память — сразу уточнил я, расправляясь с самым крупным раком.
— Хорошо, четырёх… и места съемок — из того перечня, что ты мне передавал, я выбрал Семипалатинск, там очень атмосферное место должно быть, а всё остальное я хотел бы снять в Средней Азии — у вас же там два крупных землетрясения было за последние полвека, в Ашхабаде и Ташкенте, верно?
— Да, всё правильно, — удивился я начитанности режиссёра.
— После землетрясений развалины должны остаться, причем ориентально ориентированные, так сказать, развалины, это должно придать фильму дополнительный колорит, сейчас у нас в моде всё восточное.
Записал глубокие мысли Стивена в записную книжечку и сказал, что с развалинами провентилирую вопрос в ближайшие сутки, а пока можно собираться в командировку в Семипалатинск и… и артистов же с нашей стороны надо представить, вам ведь наверно не всё равно, кто от нас играть будет? Стивену было не всё равно, поэтому я первым делом показал пальцем в сторону Ани — это раз, предлагается на роль жены сталкера, представлять надо?
— Не надо, давай дальше, — ответил он.
— А дальше Евгений Евстигнеев, он в «Миссии» русского ученого сыграл, а здесь мог бы снова на роль ученого попробоваться, который Валентин Пильман…
— Помню, принимается…
— И еще Инна Варнакова, она непрофессиональная актриса, просто фактура очень богатая — её хорошо бы пристроить к образу дочки Барбриджа… ну которая холодная стерва, — и я вытащил из кармана пяток её художественных фоток, она мне их давно передала, еще в санатории.
Спилберг долго изучал их, а потом высказался в том смысле, что на вид очень даже ничего, но надо бы конечно проверить её актёрские способности. Тут уж я ответил его словами «принимается».
— Так, — сказал Стивен, — это трое, а четвёртый где?
Я немного подумал и решился:
— Четвёртый это я, можно на самую эпизодическую роль, я не гордый… хоть одного из посетителей паба Боржч, когда там Пильман с Нунаном разговаривают о природе Зоны. Или полицейского могу сыграть, который караулит возвращение Шухарта с банкой ведьминого студня. Или русского парня из института, который умирает в душевой в первой части. На ваше усмотрение короче…
Спилберг допил пиво до конца, посмотрел в окно на проезжающие по Мосфильмовской грузовики и сказал:
— Хорошо, я подумаю… а на роль Шухарта я хочу пригласить Дастина Хоффмана.
Во дела, подумал я — Саныч-то теперь снимется в одной картине с двумя своими кумирами, кто бы мог подумать.
— Когда летим в Семипалатинск? — небрежно осведомился Стивен, — и в Ташкент заодно, там вроде рядом, я смотрел на карте…
Шараф Рашидович
Далеко вглубь полигона нас конечно не пустили, показали только старые заброшенные шахты, где последние испытания ещё при Хрущёве производились, но и этого Спилбергу хватило с лихвой — выражение лица у него было примерно такое же, как у малого дитяти, которому мороженое на палочке принесли.
— Вот здесь вот, — сказал он, указывая пальцем на растрескавшуюся бетонную пробку, закупоривавшую когда-то вход в наклонную шахту, — и будем снимать финал, где Шухарт Золотой шар находит. Отличные кадры будут… а когда у вас следующее испытание планируется? — это он уже у сопровождающего майора спросил.
Майор обескураженно посмотрел на меня, потом на Стивена и выпалил:
— В начале октября, товарищ режиссёр!
— Вот и отлично, приедем сюда за день, за два и заснимем заодно — шикарно должно получиться!
Майор не знал, что ответить, видимо инструкций по таким поводам он у начальства не получил, я пришёл ему на помощь:
— Ясен же пень (clear stump? — недоумевающе переспросил Стивен — ну да, он же clear pepper, — ответил я) снимем… — и добавил для майора, — это я беру на себя. А теперь в Ташкент едем? В смысле летим?
Окей, сказал Стивен, и мы полетели. Не знаю, по какой там карте он смотрел расстояния, но оказалось это совсем даже и не рядом, почти полторы тысячи километров — начальник полигона нам выделил АН-24, при виде коего у меня нехорошо стало на сердце… но дарёному коню, как известно, не смотрят пристально в меню, полетели на том, что есть. По дороге серьезно трясло, но ничего экстраординарного не случилось. А в аэропорту Ташкент-Южный (который в 21 веке станет имени Ислама Каримова) нас ждал сюрпризец — наш АН лично прибыл встречать первый узбекский секретарь Рашидов. Шараф Рашидович. Ну его можно понять, не каждый же день на подведомственную территорию заезжает звезда мирового уровня, которая ещё и кино хочет снять здесь же, я бы тоже на его месте подсуетился.
Рашидов минут пять разливался цветастыми восточными комплиментами, я исправно всё это переводил для Стивена, это ему быстро надоело и он прямо высказал цель своего посещения — отыскать живописные развалины, оставшиеся после землетрясения 66 года, а всё остальное, включая приветственные речи и обеды, можно оставить на потом. Рашидов озадаченно замолчал, видимо ему слили недостаточно подробную информацию о цели приезда дорогого гостя, но надо отдать ему должное, быстро переориентировался:
— Конечно, конечно, дорогой Степан Алексеевич, будут вам развалины, в самом лучшем виде будут, в разваленном.
И он немедленно отдал распоряжение кому-то в свите. Этот кто-то (лысый и худой, как щепка, восточный товарищ в тюбетейке) пригласил нас в УАЗик, который прямо на взлетной полосе тут и стоял, и мы укатили под аплодисменты собравшихся.
— Вечером мы ждём вас в обкоме! — успел я расслышать слова Рашидова.
Подходящую натуру мы только к вечеру обнаружили на далёкой северной окраине Ташкента, носила она поэтическое название Кырарык — там тебе и минарет обвалившийся имелся, и несколько кварталов одноэтажных восточных домов с руинированными стенами наружу и завалами кирпича или из чего там они строили внутри. Там же находился и страшный как снаружи, так и внутри некий промышленный объект, по виду химкомбинат какой-то, всё железное оттуда давно растащили, но огромные бассейны и круглые газгольдеры на своих местах остались. Не всё, как видно, героически восстановили советские строители в конце 60-х, кое-до-чего и у них руки не дотянулись. Экзотические арыки, ослики и шелковицы там тоже имелись.
Стивену это место очень понравилось, он даже сотню фоток с разных ракурсов сделал, а затем мы скомандовали тощему шоферу двигать обратно в свой обком. Располагался он, как это можно было бы и сразу предположить, на площади Ленина — здание было новое, красивое, недавно отстроенное после катаклизма 66 года. А там нас уже ждала кодла узбекского руководства… описывать всё это безобразие наверно не стоит, но вырвались мы из цепких лап Рашидова и Ко глубоко к ночи, потом переночевали в обкомовской же гостинице и наконец улетели назад в Москву относительно целыми и здоровыми.
