— Записывай, Сергеич, — приказал напарнику Викторыч.

— Я запомню, — отозвался тот. — Продолжай, мы внимательно слушаем.

— Пункт два — отменить эксперимент с выбегом. Желательно навсегда и на всех блоках РБМК в Союзе. Полезного выхода с него, как с козла молока, а потенциального вреда много.

— Очень хорошо, но ты не останавливайся, — подогнал меня Сергеич.

— Третий и последний пункт — изменить конструкцию стержней защиты с тем, чтобы при первоначальном вводе они не повышали реактивность реактора. А если смотреть совсем уже в корень, то надо прекратить строить эти РБМК и перейти на ВВЭРы, это же более прогрессивная технология, верно?

— Очень реалистичное предложение, — буркнул Викторыч, — в свете того, что сейчас у нас их штук шесть в процессе строительства — два на Чернобыле, два на Игналине и ещё где-то, не помню уже точно. Но мы тебя услышали, как это сейчас модно говорить.

— И что дальше? — спросил я, допивая остатки коньяка в своём бокале, — поговорим и разойдёмся?

— Да ни боже мой, — поднял руки вверх Викторыч, — сейчас мы полетим в город Припять Киевской области УССР. Борт ждёт нас в Жуковском. С нетерпением.

— А с Мариной чего? Так и будет сидеть в трансе?

— С Мариной вот чего — я её сейчас выведу из гипноза и она останется здесь, в этой вот квартире. Ждать нашего возвращения. Только и всего.

— Ну тогда погнали, чего кота за хвост-то тянуть? — довольно грубо ответил я, но оба чекиста промолчали.

Тогда я добавил: — Только как же я туда полечу, если позавчера меня оттуда депортировали без права возвращение?

— Не бери в голову, Сергуня, с этим мы разберёмся, — просто ответил Викторыч, а затем вытащил из кармана мобилку, простенькую, одного из первых годов выпуска, и набрал на ней какой-то номер. Когда на том конце отозвались, он сказал:

— Код три четвёрки, через десять минут на третьей точке.

— Всё шифруетесь, — подколол его я, — слова в простоте высказать не можете, одни коды…

— Работа такая, — вздохнул ото, — Сергеич, пойди разберись с девочкой.

Сергеич тяжело поднялся и двинул на кухню, я за ним, Марина там так и сидела, уперев взгляд в чистую белую стенку. Там гэбэшник достал давешний шарик на цепочке, покачал им перед её глазами и громко сказал «Просыпаемся». Марина сразу ожила.

— Ой, что это со мной было?

— Сморило тебя, — решил потянуть я одеяло на себя, — вот и отрубилась на полчасика.

— А что мы сейчас будем делать? — продолжила она.

— Все по-разному, мы с товарищами подскочим в одно место, а ты остаёшься здесь на хозяйстве. Я вернусь через сутки примерно, верно, Сергеич?

Тот подтвердил мои слова кивком головы, но не слишком уверенным — мол, как там фишка ляжет, так и будет, а я спорить с ним не стал.

— Ну всё, покажи Марине, где тут что лежит, да и ехать надо, — распорядился я.

Полёт длился недолго, но был исключительно муторным, воздушные ямы и турбуленция возникали с пугающей частотой и были такими заковыристыми, что дух захватывало. Ладно, я переношу что качку на море, что болтанку в воздухе нормально, а оба моих сопровождающих чекиста не вылезали из сортира. Я ещё подумал, как же там экипаж-то, тоже блюёт, не отходя от штурвалов или у них особый иммунитет есть?

Хотя условия полёта и не способствовали внимательному изучению обстановки, я всё не мог не отметить, что советский бизнес-джет, конечно, немного уступает американским, но выполнен он на высоком идейно-художественном уровне, это надо честно признать. Кресла были натурально кожаными и удобными, панели и пол выполнены из морёного дуба или чего-то, очень похожего на дуб, а стюардесса (она одна тут была на всех пассажиров) очень милой и нарядно одетой. Звали её Лилией, можно просто Лиля, как сказала она при знакомстве, широко улыбаясь всеми 32 зубами. Напитки, которые она предлагала в полёте, были хоть и не к месту, но весьма достойными — там было всё, вплоть до Камю и Гленливета 15-летней выдержки.

Улучив момент между двумя воздушными ямами, я спросил у Викторыча:

— А правда, что на этом борту Брежнев летал?

— Неправда, — буркнул в ответ он, — Леонид Ильич только ИЛ-62 возили… причём не больше шести раз каждый экземпляр, после этого он считал, что самолёт становится небезопасным.

— А это тогда что?

— А это ЯК-42, спецборт КГБ СССР, используется в особых случаях…

— Значит наш случай посчитали особым?

— Значит посчитали… — ответил он с совершенно уже синим лицом, — слушай, не приставай, а, а то весь костюм тебе облюю…

Я благоразумно отодвинулся от него и приступил к дегустации Гленливета.

Наконец, мы зашли на посадку — аэродром был какой-то мутный, явно не Борисполь, что-то военное наверно. Там нас троих погрузили на зелёный военный УАЗик (оба гэбэшника при этом покачивались и стояли на ногах не слишком крепко) и повезли в полной темноте куда-то на север, судя по Полярной звезде. Полчаса тряслись на ухабах, после чего я заметил промелькнувшую справа стелу с названием «Припять».

Снова-здорово, подумал я, так теперь и буду, как челнок в швейной машинке, крутиться с частотой раз в два дня. Ещё через несколько минут подкатили к хорошо мне уже знакомому четвёртому энергоблоку Чернобыльской АЭС имени товарища Ленина.

— Выходи, — скомандовал очухавшийся по дороге Викторыч, — и в проходную иди.

Я возражать не стал и выполнил, что требовали, а они вдвоём последовали гуськом за моей спиной. Быстро миновали дежурного, который встал во фронт и отдал честь моим сопровождающим. А далее мы проследовали во всё тот же самый кабинет главного инженера, где я совсем недавно безуспешно убеждал двух академиков и не убедил. На этот раз тут сидели совсем незнакомые лица в количестве двух штук.

— Знакомьтесь, это Сергей Сорокалет, а это директор станции Виктор Петрович Брюханов и главный инженер четвёртого блока Николай Максимович Фомин. Поговорим?

— Я с удовольствием, — нагло ответил я, садясь без приглашения на один из стульев, стоящих в рядок вдоль длинного стола заседаний. — А то меня всё взашей из разных мест выгоняют.

— Итак, товарищи, — начал свою речь Сергей Викторыч, — сегодня у нас на календаре 25 апреля 1986 года, половина двенадцатого ночи, верно?

— Абсолютно верно, — отозвался Брюханов.

— И через… через несколько минут на этом вот энергоблоке стартует эксперимент по выбегу ротора турбогенератора, позволяющий использовать запасённую кинетическую энергию ротора в случае внезапного обесточивания оборудования…

— И это тоже правильно, — отозвался уже Фомин.

— В зале управления блоком находятся товарищи Дятлов, Акимов, Трегуб, Топтунов и Киршенбаум. И через… через сорок шесть минут должен наступить так называемый час Ч, он же час Х…

— А давайте все вместе пройдём в зал управление и проконтролируем ситуацию на месте, — предложил Брюханов.

— Очень своевременное предложение, — согласился Викторыч, — пойдёмте.

— Подождите, — остановил нас второй гэбэшник. — Ещё один человек подойти сейчас должен, тогда уж…

— Хорошо, пять минут ждём, — согласился Викторыч, и мы все опять уселись на свои места.

Пять минут прошли в томительном молчании, я при этом нервно барабанил пальцами по столу, остальные сидели просто так в похоронном молчании. Наконец в дверь постучали и после возгласа Брюханова «Заходите» к нам присоединился Стивен Спилберг собственной персоной.

— Здравствуйте, Степан Алексеевич, только вас все и ждут, — сказал ему Викторович, а он сразу же поклонился мне.

Я в ответ поклонился, не переломлюсь, после чего все встали и дружно вышли в коридор. Я оказался рядом со Стивой и не отказал себе в удовольствии разузнать у него пару подробностей.

— Что ж ты, гнида такая, меня с потрохами фбр-цам сдал? — задушевно начал разговор я.

— Ты думаешь, это моя инициатива была? — недоумённо отвечал он, — из Центра приказали, я и сдал.

— О как, — озадачился я, — значит всё было рассчитано на Лубянке?