Я с большой осторожностью пробовал каждое блюдо по пять грамм, памятуя о том, как чуть не насмерть отравился как-то раз этим дело в своей прошлой жизни. Но все остальные отрывались по полной программе. За обедом меня продолжил, кстати, пытать вопросами Александров-Агентов.

— Так что там насчет моей спины-то? — спросил он, управившись с большой порцией тандури.

— Можно попробовать, — осторожно отвечал я, — но результат я гарантировать не стал бы. Остеохондроз штука такая… непредсказуемая.

Договорились мы с ним, короче говоря, встретиться по возращении из знойной Индии на родную землю, не прямо же в президентском дворце этим заниматься. А тут и переговорщики вернулись, кроме Брежнева и Тихонова, конечно — для первого персональные апартаменты отведены были, а второй отлеживался в местном лазарете. Я перекинулся парой фраз с Цукановым, а затем вплотную занялся министром внешнеторговых связей.

— Николай Семенович, — прямо и без обиняков сказал я ему, когда он съел какое-то блюдо с общего стола, — я Петр Балашов и у нас есть одно общее дело.

— Что ты Балашов, это я хорошо запомнил, — усмехнулся он, накладывая себе вторую тарелку тандури, — Индире ты понравился. А что за дело, напомни…

— Так электронная игрушка же, — напомнил я, — под названием Тетрис. Там, где кирпичи надо укладывать ровными штабелями…

— Вспомнил, — отвечал он, наворачивая цыпленка, — любопытная штучка, у меня племянник двое суток в нее играл, пока я не отобрал ее назад.

— Так я чего, Николай Семенович, — продолжил я, — хотелось бы, так сказать, узнать судьбу моего изобретения. В общих чертах хотя бы…

— Много же у тебя разных способностей, — проворчал Патоличев, — и людей лечишь без лекарств, и электроникой профессионально занимаешься.

Это ты еще не знаешь про стендап, подумал я. Ну и хорошо, что не знаешь, давай с игрушками пока разберемся.

— Не жалуюсь, — коротко ответил я, — так если способности имеются, зачем их в землю зарывать, верно?

— Ну да, — неопределенно повращал руками он, — есть в этом некоторая сермяжная правда. Что насчет этой игрушки… — и он замолчал на добрую минуту, в течение которой поглощал индийское мороженое по имени кулфи. — Я знаю, что электронщики выступили резко против…

— Я тоже в курсе, — подтвердил я, — не понравилось им там мое творчество. Вообще никак.

— Это не есть здорово… но не смертельно, — заметил Патоличев, — у нас и другие предприятия электронного профиля имеются, не подчиненные МЭПу. На одно из них, в Новосибирск, если не ошибаюсь, на днях ушел заказ на опытную партию твоих Тетрисов. Сто штук — хватит на первое время, надеюсь.

— Это радует, — отвечал я, — а что насчет доработки и соответствия стандартам? Цуканов, кажется, такую претензию озвучивал.

— Да это простая отписка была, — поморщился Патоличев, — бюрократические правила же требуют к чему-то придраться, вот и зацепились за то, что на поверхности лежало. А так-то там все один-в-один пошло, как в оригинале. Название разве что подправили…

— И как же оно теперь называется? — с упавшим сердцем спросил я.

— Квадратик, — с улыбкой поведал он мне, — Тетрис это слишком по-заграничному, у нас такое не любят.

Ладно, что не Кружочек, подумал я, но придираться не стал.

— Этой осенью будут две большие выставки, где мы обычно продукцию МЭПа демонстрируем, — продолжил Патоличев, — во Франкфурте и в Вене. Так что мы и туда, и сюда твою игрушку заявили… кстати, ты и сам мог бы съездить если не на обе, то на одну-то точно — фирмачи любят, если пояснения дает сам изобретатель-рационализатор.

— Отлично, — обрадовался я, — давно мечтал съездить во Франкфурт… это который на Майне, надеюсь, не на Одере?

— Конечно на Майне, — уверил меня он, — в ФРГ в общем. Там огромный выставочный комплекс, штук 30 разных выставок за год проходит, в декабре будет электронный форум, туда и отправим твой Тетрис.

— Квадратик, — поправил его я, — по-английски будет Square… тоже неплохо звучит. Кстати, у меня еще одна разработка в запасе имеется, потенциально способная привлечь иностранных заказчиков.

— Ну расскажи, — улыбнулся Патоличев, — все равно до концерта делать нечего.

— Это телефон без проводов, можно назвать его радиотелефон, — уж про персоналку я решил не заикаться, сложно это и муторно, остановимся на телефоне, — состоит из двух составляющих — консоль лежит на столе или там висит на стене, ограниченная в передвижениях телефонным проводом и электросетью. А трубка располагается на консоли — обычно она заряжает там свой аккумулятор, а во время разговора может свободно перемещаться вместе с разговаривающим человеком и имеет все 6 степеней свободы. В пределах комнаты или даже квартиры или даже офиса вполне работоспособна. Связь с консолью на специально выделенной частоте радиоволн. Если правильно подать это дело, можно хорошо раскрутиться — народу в общей массе нравится, когда ему добавляют свободы… хотя бы такой вот свободы передвижения.

— Любопытно, — ответил Патоличев, — я, кстати, что-то подобное уже видел в каком-то западном проспекте… и даже не один раз.

— Идея витает в воздухе, так что тут надо бы подсуетиться… можно на ту же франкфуртскую выставку образец-другой отправить.

— У тебя и образец уже есть? — справился Патоличев.

— А как же, даже две штуки — испытано и проверено, все работает в пределах плюс-минус пяти метров.

— Когда вернемся в Союз, набери меня, — и он протянул мне визитку аж с тремя телефонами, — может и договоримся о чем-то.

А в этот момент к нам прибыло пополнение — в зал через южные двери вошли трое мужчин довольно преклонного возраста. Двое из них показались мне чем-то знакомыми.

— Академики подъехали, — сообщил мне Патоличев, — их отдельно привезли на рейсовом самолете, как я слышал. Атомную тему будут поддерживать на завтрашних переговорах.

Точно, щелкнул у меня в голове какой-то триггер, высокий и лысый это ж Александров собственной персоной, президент Академии, а тот, что справа от него Велихов, вице. Третий совсем незнакомый был. К ним сразу подошел помощник с двойной фамилией и проводил к дивану в глубине зала. Они проходили мимо меня, когда глаз Александрова зацепился за мою удивленную физиономию.

— Я тебя откуда-то знаю, — вытянул он в мою сторону указательный палец, — признавайся, откуда.

— Вы, когда в наш институт приезжали… — начал признаваться я, но он меня перебил.

— В какой институт, когда это было?

— Институт прикладных проблем в Нижнереченске, месяц назад, — пояснил я.

— Все, вспомнил, — отмел он мои дальнейшие пояснения, — ты там какую-то хитрую штуку спаял, так что можно было говорить по телефону без проводов.

— Так точно, — вытянулся по стойке смирно я, — все было в точности так. Радиотелефоном это называлось.

— Когда будет готова опытная партия, первый образец мне пришлешь, — распорядился он и проследовал далее к своему дивану.

— Ого, — сказал из-за моего плеча Патоличев, — какие у тебя знакомства обширные.

— Есть немного, — не стал скромничать я.

— Ну теперь уж точно мы твой радиотелефон запустим… хотя бы опытную партию. Сразу по возвращении звони, решим вопрос.

После этого разговора уже совсем ничего не случилось до вечернего концерта в столичном Доме науки. Как и предполагал Цуканов, от него отказались сразу двое приглашенных, так что мою фамилию аккуратно вписали вместо одного из них, вторая же клетка осталась свободной, более никто не пожелал насладиться музыкальной культурой Индийской республики. Вигьян Бхаван этот, как сообщил мне все тот же всезнающий Цуканов, вообще-то был предназначен для проведения разных съездов, конференций и заседаний в широком формате, но иногда трансформировался в концертную площадку, как сейчас.

— Построили его в пятидесятых, — также сообщил он мне, — в виде такой вот коробки… парадный вход только стилизован под индийские народные мотивы. Главный зал вмещает до пяти тысяч человек, почти как наш Кремлевский во Дворце съездов. Есть несколько лож, в одной из них Леонид Ильич будет находиться, а тебе отведено место в пятом ряду с краю.