А после Кировска пошли сплошные сосновые леса вдоль берега реки, вот тут, недалеко от станции Желнино и притаился искомый мной санаторий-профилакторий имени товарища Микояна.

— Сюда что ли? — нарушил, наконец, молчание Антон, указывая на кривую стрелочку с кривыми же зелеными буквами «Санаторий» сразу после железнодорожной платформы Желнино.

— Ну а куда же, — подтвердил я.

— Я туда не поеду, — хмуро отрезал он, — там ямы по полметра и грязи полно, сядешь по самую ступицу.

— Ну припаркуйся тут где-нибудь, — предложил ему я, — а я мать приведу через полчаса примерно.

Через сотню метров прогулки по гудящему сосновому бору моему взору открылись ворота в санаторий… мать я нашел быстро, она уже с вещами сидела на лавочке возле административного корпуса.

— Здравствуй, сынок,- сказала она мне, — вот хорошо, что ты приехал, а то я сижу тут думаю, как мне домой добираться…

— Щас доберемся с комфортом, — пообещал ей я, — ты лучше про себя расскажи, как дела-то?

— Нормальные дела, — встала она со скамейки, а я подхватил сумку, — и вообще мне здесь понравилось — врачи вежливые, процедур много, питание отличное.

— В следующем году опять съездишь, — пообещал ей я, — а в том пакете что? — указал я на то, что она в руке держала.

— Аааа, — посмотрела она на него, — грибы тут. Все равно большую часть дня нечего делать было, вот я и ходила по соседним лесам, кое-что набрала.

— Пожарим с картошкой, — сообщил я, когда мы уже шли к выходу из санатория, — что за грибы-то?

— Белые и маслята…

— Мои любимые, — сообщил я, когда мы обходили очередную яму с водой.

— Да что ты все про грибы, да про грибы, — не выдержала она, — про себя лучше бы рассказал, а то, как уехал в Москву, ни слуху, ни духу.

— Да все путем, мама, — сказал я, — перевели меня в одну московскую контору, там теперь числюсь, зарплата побольше, перспективы получше…

— А жилье? — тут же выловила краеугольный камень советского быта она, — общежитие что ли дали?

— Бери выше, мама, целую квартиру выделили, аж в две комнаты… садись вот, — открыл я ей заднюю дверь Волги.

— Ух ты, — обрадовалась она, — сто лет на Волгах не ездила.

Потом она поздоровалась с водителем и мы тронулись в обратный путь.

— А в личной жизни у тебя что? — продолжила допытываться она, когда мы миновали станцию Желнино, — там какая-то Нина у тебя появилась вроде…

— Пока ничего определенного, — отвечал я, — как что-нибудь определится, ты об этом первой узнаешь.

— Там квартира-то наша как, в порядке? — уточнила она, когда мы вырулили на трассу.

— А что ей сделается, — ответил я, — стоит на месте. Так у тебя точно здоровье наладилось?

— Точнее не бывает, — усмехнулась она, — главврач санатория написал в карте, что началась активная ремиссия.

— Ну-ну, — буркнул я, вспоминая значение этого слова, — если началась, то это хорошо. А еще что там у вас в санатории полезного было?

— Ой, — махнула она рукой, — много всего — концерты почти каждый день, из области артисты приезжали. А вечером танцы.

— Неужели ходила? — не смог не задать такой вопросик я.

— Ну да, не удержалась, вспомнила молодость, — улыбнулась она, — почти что, как в своем Ковеле… только музыка новая и незнакомая.

— Ну-ну, — улыбнулся я, — в сорок лет жизнь только начинается, как говорила эта…

— Вера Алентова в «Москве слезам не верит», — поддержала она меня.

А мы тем временем миновали кировскую промзону и выбрались к станции, она же совхоз Доскино.

— К родственникам твоим заехать можно, — наугад предложил я, махнув в сторону частных домиков по Второй совхозной улице, — они же живые еще?

— В другой раз как-нибудь, — осадила она меня, — родственники никуда не денутся. Давай сразу уже домой — там я тебе еще одну интересную новость расскажу.

Я с любопытством посмотрел на нее, но понял, что при посторонних она мне ничего такого не скажет. Прибыли мы к своему подъезду буквально через 15 минут, все же дорожный трафик в начале 80-х это не совсем то же самое, что в нулевые годы.

Я, конечно, слегка так убрался в нашей квартире, но чисто косметически — если докопаться, то огрехи можно было найти, но без придирок тут все более-менее прилично было. Отставил мамины вещи в сторонку, проводил ее на кухню, где уже был накрыт мало-мальски приличный стол, и разлил красное грузинское вино по стаканам.

— Ну давай, мама, за то, чтоб болезни обходили наш дом десятой дорогой, — сказал я.

— За это грех не выпить, — опрокинула она стакан, закусила буковинским сыром (другого не достал) и добавила, — а теперь слушай новости, сынок.

Я сел на табуретку и приготовился слушать.

— Меня замуж зовут, — ответила она, сжав губы в горизонтальную линию.

— Этот, — начал вспоминать я, — физрук который?

— Да, Владик, — пояснила она. — Два раз в санаторий приезжал, с цветочками… во второй раз официально предложил выходить за него.

— Я не против, — сказал я, наполняя бокал по второму разу, — ты у меня молодая и красивая, ничего против твоего счастья я иметь не могу. Да, как у него там с запахом из рта? Ты жаловалась вроде.

— Победил он его, — сказала мама, — курс лечения прошел, желудок у него теперь функционирует нормально, запахов никаких нет.

— Свадьбу будете справлять? — поинтересовался я.

— Да какая уж свадьба в сорок лет, сынок, — махнула она рукой, — распишемся и дело с концом.

— Заявление подавали уже? Там ведь двух свидетелей надо будет…

— Завтра собираемся подавать, — ответила она, — в наш районный Дворец бракосочетаний, знаешь такой?

— А как же, — ответил я, — бывшая станция Счастливая бывшей Детской железной дороги имени товарища Кагановича.

— Да, именно там… пойдешь свидетелем с моей стороны?

— Да куда ж я денусь, — махнул рукой я, — конечно пойду. Тебе приодеться, кстати, надо — есть, в чем идти-то?

— Да найду, — отговорилась она после того, как мы выпили по третьей порции вина, — иди уже, решай вопросы со своей Ниночкой.

И я пошел решать эти вопросы… по телефону мне никаких сигналов не поступило, так что я взял руки в ноги и отправился в свою альму-матер, или в народе ИПП имени Академии наук СССР. Час на шестидесятом автобусе, и я возле входа в ИПП с улицы Луначарского… ну да, того самого, который напротив психоневрологического диспансера номер один, его наконец ввели в строй. Пропуск свой я никуда не терял, предъявил его вахтеру в разложенном виде и прошел внутрь этого заведения. Первый же сотрудник, который меня увидел за проходной, это был Юрик Шпагин, тот, который сильно похож на певца Антонова.

— О, — сказал он, одновременно затушивая бычок в урне, — Камак приехал. Ну ты забурел, командор, — добавил он, оглядев меня со всех сторон, — в натуре забурел. Я тебя по телевизору даже видел позавчера.

— И чего там было в телевизоре? — решил уточнить я, а то ведь слухами одними питаюсь.

— Ты стоял в составе нашей делегации в Индии и хлопал каким-то там речам Индиры Ганди, — развеял мои сомнения он, — как в Индию-то попал, расскажешь?

— Потом, может, — осадил его пыл я, — ты лучше скажи, когда в последний раз видел Нину Брагину?

— Так полчаса назад и видел, — озадаченно отвечал он, — на своем рабочем месте сидела, на антресолях зала управления.

— Физического стенда 30 дробь 22, — зачем-то добавил я упавшим голосом, — пойду пообщаюсь.

И я оставил Юрика Шпагина в вестибюле, а сам поднялся по винтовой лестнице на один этаж вверх. В зале управления ничего собственно и не изменилось за месяц моего отсутствия, все та же пустота справа и те же загородки слева с экранными комнатами внизу и антресолями вверху. Поднялся по еще одной лестнице и нос к носу столкнулся с Шурой, который длинный и постоянно в курсе всех институтских проблем.

— О, Камак, — поднял брови он, — ты наверно за своей Ниной пришел?

— Как угадал? — хмуро ответил я.

— Да нетрудно было, — усмехнулся он, — пошли покурим, расскажу тебе подробности нашей жизни, включая ниночкины…