— Ты… не… вырвешься! — слова рвались из его рта, перемежаясь с рёвом. — Я был магом света… сильнее тебя в тысячу раз… и всё равно пал. Тебя ждёт та же участь!

Я отшатнулся, но клинок всё ещё торчал в его груди, и по рукояти шла вибрация — будто я держал не оружие, а ключ, запустивший разрушение. Свет продолжал бить наружу, но теперь монстр превращал его боль в ярость.

Он вытянул руку, похожую на когтистый шестипалый хлыст, и ударил в землю рядом. Камень взорвался, взметнув осколки. Воздух стал густым от вони гари и гниющей плоти.

С каждой секундой он становился выше, шире. Больше похож на титаническую тень, чем на бывшего человека. Свет обжигал его, но не убивал — напротив, он словно подпитывался этим сопротивлением, превращая его в последнюю, чудовищную форму.

Я перехватил рукоять обеими руками. Сердце колотилось так, что я слышал его сквозь рёв ветра и вой твари.

— Значит, так, — выдохнул я, собирая остатки силы. — Либо ты падёшь, либо я уматываю из этого цирка.

И рванул клинок ещё глубже, заставляя свет вспыхнуть с новой силой, ослепляющей и меня самого.

Я рванул клинок из груди Ловца, и из раны брызнула чёрная дрянь, брызги которой прожигали землю, оставляя ядовитые пятна. Отскочив назад, я услышал, как монстр заревел, рванулся следом — огромной массой, словно стена ночи, пытавшейся обрушиться на меня.

Но я уже видел его замах. Чувствовал, куда он пойдёт. Вдох — и я шагнул в сторону, чуть пригнувшись. Его когти прошли в каких-то пальцах от головы, разрубив камень, словно дерево.

И в тот миг я нанёс удар.

Двумя руками, с усилением, со всей яростью, что ещё кипела во мне. Клинок вошёл в его шею, со скрежетом разрубая хрящи и кости. Удар получился косым, но достаточно глубоким, чтобы почти отделить голову от тела.

Ловец дёрнулся. Его глаза, вспыхнули синей яростью, и он всё ещё пытался двигаться — поднял руку, пошатнулся, замахнулся ещё раз. Но движения стали судорожными, рваными. Его сила рассыпалась, как сухая глина под дождём.

Клинок застрял в его шее, но я не отпустил. Рывок — и я провернул сталь, углубляя рану. Ловец захрипел, из горла рванулось нечто среднее между ревом и свистом. Его тело содрогалось в судорогах, а потом обмякло.

Я выдернул клинок, отшатнулся и тяжело опустился на одно колено.

Он ещё несколько секунд стоял, пошатываясь, как марионетка, у которой вот-вот перережут последние нити. Потом рухнул, сотрясая площадку вершины. Тьма вокруг словно вздохнула и пошла рябью, словно сама ночь признала поражение своего воина.

Я поднял взгляд. Синие огни в его глазах угасли. На этом всё. Мне удалось победить нечто действительно сильное.

Только вот победа эта не принесла ни радости, ни облегчения. Лишь глухую пустоту и тяжесть в груди.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца будто залита свинцом. Клинок всё ещё был в руке, ладонь не разжималась, даже когда пытался — пальцы свело судорогой.

И вдруг я понял — вокруг стало тише. Не просто тише, а совсем бесшумно. Даже ветер, что шуршал в расщелинах скал, будто замер. Ни треска, ни шагов, ни далёкого рычания. Мир словно задержал дыхание.

Небо начинало светлеть. На востоке пробивалась бледная, хрупкая полоска серого, ещё не утро, но и не ночь. Солнца пока не было, и всё же я чувствовал, что тьма отступает.

Я вскинул голову. Горло пересохло, во рту вкус крови.

— Живой… — выдохнул я, сам не веря словам. — Я… всё ещё живой?

Казалось невозможным, что я выстоял. Что именно я. Шестнадцатилетний парнишка, сын провинциального барона, с клинком и упрямством вместо надежды.

Но рассвета ещё не было. И эта полоска света на горизонте казалась хрупкой, ненадёжной, будто её можно было одним движением стереть.

Я огляделся. Вокруг — мёртвое тело Ловца, дымящиеся пятна на камнях, следы боя. И всё же… тишина не радовала. Она давила. Слишком уж похоже это было не на покой, а на затишье.

Я сжал клинок крепче, чувствуя, как дрожат руки.

Неужели всё? Или… впереди ещё что-то?

Я замер на краю утёса, дыхание ещё не восстановилось после схватки. Сердце билось в груди, но взгляд сам собой приковался к тому, что раскинулось внизу.

Там зиял разлом. Не просто трещина или колеблющаяся рябь пространства, какие я встречал раньше. Это было нечто огромное, чудовищное. Из земли вырывался чёрный разломанный овал, изнутри которого текла вязкая, чуждая реальность. Он переливался оттенками мрака — багряного, сизого, болотного — словно сама тьма пыталась обрести цвет. Края вибрировали, медленно расходясь и сходясь, будто разлом дышал.

А вокруг… твари. Десятки, может сотни. Они стояли неподвижно, образуя кольцо, и смотрели в центр, туда, где в чернильной глубине что-то мерцало. Ни рычания, ни шороха — только глухая, жуткая тишина, от которой холод бежал по спине. Они будто ждали. Приказа. Сигнала. Или… кого-то.

Я сглотнул, не отрывая глаз от этой картины. Даже моя усталость, мои раны — всё отступило на второй план перед этим видом.

Вот оно, сердце Московского разлома…

И впервые меня прошибло осознание: всё, что было до этого — мелочь. Стычки, погони, ловцы. Всё это было лишь прелюдией. А настоящее испытание ждёт впереди.

Разлом дрогнул, словно живое сердце, и по его поверхности пробежали волны. Я застыл, не в силах даже вдохнуть. Из тьмы на этой стороне начала проступать фигура.

Сначала силуэт — вытянутый, прямой, как клинок. Потом глаза. Те же холодные синие огни, что я уже видел… но ярче, глубже, в них светилась осознанная воля. Не звериная ярость, а мастерство. Смертельное спокойствие.

Передо мной стоял не просто Ловец душ. Это был нечто большее. Старший. Мастер. Если предыдущий противник казался бешеным псом, то этот — мастером фехтования, что держал в руках не оружие, а саму смерть.

Я чувствовал это каждой клеткой. Взгляд пронзал меня, не оставляя ни малейшего сомнения: он пришёл за мной. По мою душу.

Пальцы сжались на рукояти клинка, но в груди лишь горел пустой холод. Я знал: сталь не возьмёт его. Свет тоже. Даже если выжать последние крохи, вспыхнуть ярче костра — разве что пощекочу этого монстра.

Сил почти не осталось. Каждое движение отзывалось болью, а дыхание жгло горло.

Это конец.

Я понял это — и в тот же миг внутри всё сжалось в одну простую мысль: если уж падать, то лицом к врагу, а не в попытке удрать.

Я поднял клинок, чувствуя, как трясутся руки, и встретил взгляд твари.

Он шёл.

Каждый его шаг отдавался во мне гулким эхом, будто по моим костям кто-то стучал молотом. Под ногами Ловца рождались ступени из самой тьмы — чёрные, вязкие, но при этом гладкие, словно высеченные мастером. Они появлялись одна за другой и исчезали сразу за его спиной, не оставляя следов.

Он приближался, и не было в этом ни спешки, ни напряжения. Лишь уверенность палача, для которого приговор уже вынесен.

Я сделал шаг назад — и тут же понял, что бессмысленно. Позади меня зияла пустота. Ни тропы, ни дороги вниз — только обрывы и скалы. Бегство даст мне секунды, не больше. Слишком хорошо я чувствовал его силу: если он захочет, ночь сама сожмётся в петлю и повесит меня за шею.

Я поднял клинок чуть выше, хоть руки и дрожали. Зачем? — спросила часть меня. Ответ был прост: потому что иначе — ничего. Если мне суждено пасть, то хотя бы стоя.

Тьма вокруг будто дышала в такт его шагам. И чем ближе он становился, тем яснее я понимал: это не бой. Это казнь.

Фигура остановилась в нескольких шагах. Синие глаза горели ровным холодом, будто два осколка вечного льда. Голос давил изнутри, словно мысль, вложенная прямо в череп.

— Ты одолел младшего. — В этих словах не было ни похвалы, ни злобы, лишь сухое констатирование. — И по праву имеешь последнее слово.

Я сжал зубы, не опуская клинка.

— Я не начинал этого противостояния.

Ловец чуть склонил голову, уголком губ напоминая ухмылку.

— Это не имеет значения.

— Тогда зачем? — вырвалось у меня.