Боль впилась в плечи когтями, сухожилия натянулись до предела. Но сквозь боль поднимался дикий, пьянящий восторг. Я сдержал. Я, человек, удерживал удар исполина. Кровь гремела в висках, а клинок в правой руке звенел, требуя крови.

И тогда я рванул. Зарычал, вложив в этот звук всю ярость, всю накопленную злость и беспомощность.

Древко затрещало, будто я вырываю с корнем вековой дуб. Огромная лапа огра напряглась, когти впились в дерево, желтые глаза округлились от непонимания. Он тянул назад, но я был сильнее. Сильнее этой тупой глыбы плоти! Мышцы горели, грозя разорваться, но подчинялись только одной команде — взять!

Я услышал возглас. Хриплый, сдавленный — это была Ольга. Её щит погас, и она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Краем взгляда я заметил, как Киря опустил руки, его губы шевелились: «…брат?..». А Настя прижала ладони к груди — на её лице застыли ужас и восторг.

Для них это было чудо. Безумие. Немыслимое.

С последним, оглушительным треском дубина сорвалась из лап огра. Я сделал шаг назад — и невероятная тяжесть оружия оказалась в моих руках. Оно дрожало от силы, но я держал его так, будто всегда сражался этой дубиной.

Огр с разбитым рогом издал протяжный, гулкий рев. Но в нём не было прежней ярости. В нём было недоумение. Удивление. Столкновение с тем, чего не должно существовать. Его сородич тоже заревел — и в его голосе пробивалась уже нота страха.

А внутри меня бушевал океан. Сила бурлила, переливаясь через край, требуя выхода, требуя продолжения. Она пела в крови и звенела в костях.

Этот бой только начинался. И теперь у них были все причины бояться меня.

Дубина была тяжела. Казалось, она вдавит меня в землю, сломает позвоночник одним своим весом. Но сила, рвущаяся изнутри, не позволяла упасть. Мышцы гудели, сухожилия трещали, но я держал. Я — держал! Размахнулся.

Первый удар пришёлся в колено ближайшему огру. В тот самый сустав, что я видел совсем недавно — огромный, словно бочонок, обтянутый кожей. Дубина вошла в него с таким звуком, что кровь застыла в жилах: сухой хруст и влажный треск, будто ломают пополам толстый корень. Сустав вывернуло, нога подогнулась, и вся эта махина рухнула набок. Земля дрожала, когда он падал, камни сыпались сверху. Его рев перешёл в вой боли.

Я не дал ему времени. Поднял дубину снова, мышцы взвыли от перегрузки, но сила внутри лишь распалялась. В груди звучала одна мысль: дожать!

Я вбил оружие сверху вниз. Удар пришёлся прямо в голову. Глухой треск, хруст, и всё вокруг окрасилось в алое. Череп раскололся, будто глиняный горшок. Осколки костей, кровь, серые ошмётки разлетелись веером. Тело дёрнулось и затихло. Первый исполин был мёртв.

Я обернулся.

Ольга стояла, бледная, её щит погас, глаза широко раскрыты. Киря выдохнул что-то, похожее на молитву, и его губы прошептали: «…брат?..». Настя прижала руки к груди, в её взгляде ужаса и восторга было поровну. Для них я был уже не человеком.

Но времени на сантименты не было.

Второй огр заревел так, что с потолка сорвался каменный дождь. Он кинулся вперёд, дубина в его лапе описала дугу, способную снести половину зала.

Я шагнул навстречу. Внутри больше не было страха, только пламя и ритм крови. Я поднял дубину, развернул плечи и прыгнул. Воздух оглушительно взревел в ушах, пол ушёл из-под ног.

В полёте я видел только цель. Его грудь, огромную, как стена, покрытую буграми мышц и шрамами.

Удар пришёлся туда.

Раздался треск, будто ломали целый ящик сухих рёбер. Огромное тело качнулось. Огр споткнулся, его дыхание сбилось на хрип, и он рухнул на колени. Я ударил снова. Дубина пробила грудь, ломая кости, рвя плоть, и исполин завалился на бок, подняв клубы пыли.

Тишина.

В пещере остались только моё тяжёлое дыхание и звон в ушах. Я стоял, опершись о дубину, чувствуя, как она дрожит в руках. Казалось толпа студентов и наблюдателей за нашими спинами не верила глазам. Шёпот прокатился, как рябь:

— Он… их убил…

Их взгляды пытались прожечь меня. Кто-то был полон ужаса, кто-то — восхищения. Но никто не знал, что сказать.

А я стоял посреди развалин боя. В груди бушевал океан. Сила всё ещё бурлила, требовала выхода, требовала продолжения. Она пела в крови и звенела в костях. И в реальность меня вернуло понимание, что никакой толпы студентов и наблюдателей не было, лишь трое соратников. А мне на секунду показалось, что я сражаюсь окруженный всеми учениками и мастерами академии.

Этот бой закончился. Но во мне он только начинался.

Теперь у них были все причины бояться меня.

Тишина.

Она была густой, тяжёлой, как похоронный саван. Давила своим весом, и нарушали её только моё хриплое дыхание, похожее на стук разбитого меха, да тихий, мерзкий треск — кровь ещё тёплой, чудовищной туши медленно растекалась по холодному камню, заливая щели между обломками.

В руках я всё ещё сжимал дубину. Дерево было шершавым, липким от запёкшейся крови и чего-то ещё, серого и вязкого. Трещины на древке походили на жилы, по которым ещё миг назад пульсировала чужая ярость. Теперь же это был просто кусок мёртвого дерева. Тяжёлый. Невыносимо тяжёлый.

Тот огненный шторм, что бушевал во мне, отступал. Словно прилив, нахлынувший с неистовой силой, он уходил обратно в глубины, оставляя за собой опустошение. Жар сменился леденящей дрожью. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждая кость ныли и горели адским огнём, напоминая о том, в какую пропасть я себя загнал. В висках пульсировала тупая, навязчивая боль. Пальцы, почти онемевшие, едва ощущали шершавость древка, но я не отпускал его. Не мог. Оно было моим якорем в этом внезапно поплывшем мире.

Я чувствовал себя так, будто с меня заживо содрали кожу. Мир касался обнажённых нервов. Я был уязвим, как новорождённый, и в то же время где-то глубоко внутри ещё отзывалось эхо той нечеловеческой силы. Призрачное, далёкое, но пугающе реальное.

Я сделал шаг. Ноги, ватные и непослушные, подкосились. Сапог скользнул по кровавой луже, и я едва удержал равновесие, с силой уперев дубину в пол. Камень под её обухом хрустнул. Стою. Пока стою. И этого достаточно.

— Ты псих! — крик разорвал тишину, как нож.

Первым ко мне сорвался Киря. Он влетел в моё поле зрения, бледный, с глазами, полными чего-то невероятного — дикого восхищения, ужаса, гордости. Он схватил меня за плечо, его пальцы впились в мышцы, будто проверяя, цел ли я, жив ли. Его голос срывался на хрип:

— Ты настоящий псих! — повторил он, но в этом уже звучало не осуждение, а уважение. — Но, брат… чёрт возьми, ты сделал это. Ты их… ты их…

Он не нашёл слов. Они были не нужны.

Следом подошла Ольга. Её щит рассеялся, руки дрожали. Она смотрела на меня не так, как Киря. В её взгляде было уважение. Суровое, добытое в бою. Но и что-то ещё — острый, холодный осколок зависти к той силе, что я проявил. И страх перед ней.

— Теперь я немного тебя побаиваюсь, — сказала она, пытаясь улыбнуться. Тон звучал шутливо, но нервная дрожь в голосе выдавала её.

Настя не подбежала. Она шла медленно, словно опасаясь спугнуть дикого зверя. Остановилась в двух шагах, не решаясь приблизиться. Её глаза, огромные и синие, блестели слезами. В них был страх. Чистый, детский. У меня сжалось внутри.

— Кирилл… — её голос был едва слышным. — Это было… страшно.

В нём не было упрёка. Только испуг и полное, оглушающее непонимание. Она смотрела на того, кого знала, и не могла найти во мне ничего знакомого.

Я попытался смахнуть пот со лба. Рука дрожала. Ладонь встретила липкое и тёплое — кровь, смешанную с потом и грязью. Красная полоса тянулась через лицо.

— Первый раунд пройден, — хрипло сказал я, будто в горло насыпали битого стекла. Но голос звучал твёрдо. — Посмотрим, что дальше приготовил этот проклятый лабиринт.

Внутри была пустота. Но я не имел права это показывать.

Ольга, оправившись, с кривой усмешкой кивнула на дубину в моих руках:

— Ты что, собираешься тащить эту колоду с собой? С ней ты выглядишь внушительно… но весит она, как пол-скалы. Мы и так еле ноги волочим.