Я сжал зубы. Для них я был не пленник, не враг. Я стал частью их ритуала. Жертвой.

Вождь продолжил, подняв обе лапы:

— Мы, дети глубин, давно изгнаны. Люди вышвырнули нас в темноту, лишили света, отняли право на жизнь под небом. Мы выживали в камне и гнили, но теперь наступает наш час!

Гул одобрения прокатился по площади. Крысы в едином ритме били копьями об пол.

— Боги даровали нам знамение! — вождь указал на меня. — Вот доказательство, что мы не забыты. Мы принесём его в жертву, и наши боги даруют силу. Мы вернём себе право на жизнь под голубым небом, а люди пожалеют о своём высокомерии!

Толпа взревела так, что пол под ногами задрожал. Я впервые ясно понял — у них есть религия. А ещё уверенность в том, что их божества слышат и отвечают. Я был втянут в чужой культ, в систему, где моя смерть — ступень к их «возрождению».

Я поднял взгляд на вождя. Он говорил размеренно, почти спокойно, но в его глазах горел голод. Не вера — жажда власти.

Толпа скандировала, хоронил меня этот ритм. И я понял: Лабиринт готовил всё именно к этому.

Меня вели сквозь толпу так, будто я уже не человек, а трофей. Руки связаны, блокираторы давят на кожу, в плечи впиваются копья, толкают, не дают сбиться с ритма их марша. Толпа ревела, швыряла вверх лапы, кто-то плевал, кто-то смеялся. Я попробовал рвануться — даже не по-настоящему, просто проверить. Копья в тот же миг упёрлись в бока, хватки на руках стали железными.

Вождь шёл рядом, выше и массивнее остальных. Голос его прорезал гул:

— Человек не понимает, какой чести удостоился, — бросил он с холодом. — Сопротивляется, будто это простая расправа.

— Так объясни, недалёкому, — огрызнулся я, выпрямляясь. — В честь чего я должен с радостью расстаться с жизнью?

Вождь повернул ко мне голову. В глазах мелькнула искра — не ярость, нет, а что-то вроде презрения.

— Это дело богов, — сказал он медленно. — Смертных оно не касается.

Толпа взревела снова, словно подтверждая его слова. А меня втолкнули в высокую башню у края площади. Каменные стены, тусклый свет факелов, тяжёлые створки двери захлопнулись, отрезав вой снаружи.

Меня запихнули в клетку из ржавого металла. Замок лязгнул, цепи затянулись. Стражники, не обменявшись ни словом, вышли, оставив помещение пустым. Лишь вождь остался. Стоял у решётки, глядя на меня сверху вниз.

И вдруг я заметил — он нервничает. На площади его голос гремел, как удар молота, лапа не дрожала, взгляд был уверенным. А здесь, без толпы, без факелов и воя, он дышал чаще, чем следовало, пальцы то и дело теребили край его кольчужной мантии.

Он молчал, но в этом молчании было больше правды, чем в его речах.

Вождь долго смотрел на меня сквозь прутья, потом тяжело выдохнул, будто сбросил с плеч что-то невидимое.

— Понимаешь, человек, — голос его стал тише, грубая напускная власть в нём исчезла. Он кивнул в сторону выхода: — Они ещё не готовы принять тот факт, что боги мертвы. Но я нашёл способ доказать им обратное. Я дам им бога.

Слова повисли в воздухе. Я почувствовал, что он не требует ответа, не ищет подтверждения — просто выговаривается. От этого легче не становилось.

— Ты станешь сосудом, — продолжил он, и в голосе появилась та самая уверенность, которой он держал толпу. — В тебя я перенесу древнюю сущность. Она будет подчиняться мне, а твоё тело станет мостом. Человека во главе люди примут охотнее, чем крысу. С твоим обликом нам проще будет захватить верхний мир.

— Интересная задумка, — сказал я, заставив себя улыбнуться. — Только вот я не согласен.

Его глаза сверкнули, но без ярости. Скорее — с усталостью.

— Твоего согласия никто и не спрашивает, — холодно отрезал он. — Я просто делюсь великим знанием с тем, кто мог бы понять мою мотивацию. Но, видимо, ошибся. Ты так же туп, как и все остальные.

Он резко развернулся, шаги гулко отозвались в каменном зале. Дверь скрипнула, захлопнулась. И я остался один — с ржавыми прутьями, блокираторами и мыслью, что теперь моё тело всерьёз хотят превратить в чью-то игрушку.

Тишина после ухода вождя будто давила на грудь сильнее любых цепей. Я сидел на холодном камне, прислонившись к решётке, и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему беспомощным. Магия не отзывалась. Блокираторы сидели на запястьях и шее, словно раскалённые кольца, и каждая попытка пошевелить энергией заканчивалась пустотой. Не вспышкой — именно пустотой.

Яд тоже делал своё дело. Он будто растворял тепло внутри, оставляя только вязкую слабость. Ноги гудели, руки дрожали, а дыхание было похоже на тяжёлый вздох старика. Даже усиление не отзывалось — будто тело заблокировали вместе с энергией.

"Ну вот, Кирилл, — подумал я, — дожился. Хвостатые празднуют, вождь строит планы мирового господства, а ты сидишь в клетке, как подопытная мышь. Ирония, да?"

Где-то в глубине мелькала злость, но даже она тонула в этой липкой усталости. Что делать дальше? Вырваться сейчас не выйдет — слишком много глаз, слишком мало сил. Я прекрасно понимал: если попытаюсь рвануть прямо сейчас, то меня просто закопают под этой башней. Или принесут в жертву, и на этом история закончится.

А значит, придётся ждать. Ждать момента, когда яд растворится, когда блокираторы дадут слабину или когда удастся найти в себе что-то, что крысы не учли.

Мысли упорно возвращались к золотому ядру под доспехом. Оно там, целое. Но рискнуть втянуть его энергию в таком состоянии? Глупо. Это как напиться из водопада, когда утонуть можно в одном глотке. Всё равно что самому себе могилу выкопать.

Я усмехнулся, криво, больше для того, чтобы убедить себя, что ещё могу усмехаться:

— Вот так, Кирилл. Попал в сказку про цивилизованных крыс, только вот конец не очень радостный.

В груди защемило от странного чувства — то ли страха, то ли азартного ожидания. Даже здесь, в клетке, где воздух вонял сыростью и чужой шерстью, я чувствовал: это ещё не конец. Если лабиринт всё это время пытался меня сожрать, значит, у него были причины. И значит, у меня всё ещё есть шанс выбраться.

Я прижал затылок к холодному камню и закрыл глаза. Надо было восстановиться хоть чуть-чуть, дождаться момента. Какой бы он ни был.

Хоть надежда и казалась смешной, но внутри, на самом дне, теплилась мысль: я отсюда выйду. Другого варианта просто нет. Ну или не выйду.

Холод решётки впивался в ладони, а блокираторы будто насмехались, лишая любой надежды на магию. Я пробовал всё: огонь, воду, воздух, землю — отклик равен нулю. Пустота, глухая, как будто отрезали целый кусок меня самого.

Яд тоже не спешил отпускать. Каждое движение давалось с усилием, мышцы ныли, в голове звенело. Но именно эта тягучая слабость злила сильнее всего. Что я, мясо на заклание? Нет уж.