— Охо-хо, — выдохнул попугай. — Вот это да. Ты и вправду зверь.

Я стоял, тяжело дыша, вкус крови во рту стал горьким, запах металла висел в воздухе. Но я видел: он не был неуязвимым. И это было важнее, чем любая магия.

Он поднялся быстро, слишком быстро для того, кто только что получил удар, — словно падение было симуляцией. Смахнул пыль с плеча движением, в котором не было спешки. В глазах не мелькало ни злости, ни боли — только холодный интерес.

— Любопытно, — сказал он моим голосом, и впервые в нём зазвенела насмешка. — Значит, у тебя всё же есть что-то помимо жалких потуг. Но ты и правда думаешь, что сможешь повторить?

Его шаг был мягким, как скольжение ножа по воде. Я напрягся — слишком поздно. Рука двойника резанула воздух, и удар попал в грудь. Я отлетел к стене, рёбра загудели, дыхание на секунду перехватило. Он не давал передышки: новое движение — локоть в висок, нога в бедро, ладонь, летящая прямо в горло.

Я не видел ударов — я угадывал их. Инстинкт велел пригнуться, закрыться плечом, подставить локоть. И каждый раз цена росла: в голове пульсировала боль, доспех трещал, а блокираторы сжимали запястья всё сильнее.

Попугай, висящий под потолком, нервно хлопал крыльями:

— Ну давай, двуногий, танцуй! Ты ведь любишь танцы? О, этот точно был изящный!

Я почти не слышал его. В голове был только ритм. Двойник бил не спеша — но каждый удар находил цель. Техника, близкая к идеалу: контроль дистанции, баланс, переход от выпадов к блокам. Он был не просто копией — он был моей версией без ошибок.

Но и идеалы ошибаются, когда слишком уверены. Я заметил: перед каждым мощным выпадом он на долю секунды задерживает дыхание, будто собирается. Этот миг — единственное, что у меня оставалось.

Я попробовал вклиниться в ритм. Пропустил два удара, позволил ему думать, что я снова теряю концентрацию. Сделал шаг назад, согнулся, будто от боли, и в тот момент, когда он пошёл вперёд, я ударил головой в грудь. Не красиво, не по правилам, но эффективно. Он качнулся, потерял равновесие, и я вцепился в его руку, дёрнул вниз.

Раздался скрежет металла, и мой кулак встретился с его подбородком. Не так сильно, как в прошлый раз, но достаточно, чтобы он понял: я не сдамся.

— Вот это я понимаю, — хмыкнул попугай. — Силы кончаются, а ты всё равно умудряешься ломать мебель. Может, ещё и потолок обрушишь, для антуража?

Я тяжело дышал, чувствуя, как с каждым выдохом тело отказывается слушаться. Но я видел: его доспех теперь не безупречен, а лицо — уже не маска. Пусть он всё ещё держался уверенно, но чернота его глаз дрогнула, словно там пробежала тень сомнения.

Я опустился на одно колено — не от желания отдохнуть, а потому что тело решило меня не спрашивало о моих желаниях. Грудь горела, каждый вдох отдавался скрежетом в рёбрах. В ушах пульсировал пульс, и всё вместе звучало, как издевательская барабанная дробь.

Мысли сыпались острыми щепками. Всплывали лица — фрагменты дорог и ночёвок, люди, с которыми делил хлеб и кровь. Даже те, кого раньше презирал, теперь были частями пути. Они не стояли рядом, но память о них держала меня на ногах: не ради пафоса, не ради «высокой цели», а потому что если сдаться сейчас, всё прожитое станет пустым.

— Можно просто лечь, — вдруг тихо сказал попугай. Его голос лишился обычной злости; звучал почти по-человечески серьёзно. — Признать, что хватит. Никто не назовёт тебя трусом. Тут и так мало кто выживает.

Я посмотрел на него и криво улыбнулся, хотя внутри шевельнулась дрожь.

— Не сегодня, — выдавил я, голос скрежетнул. — Я ещё побарахтаюсь.

Он замолчал; крыло лишь едва шевельнулось — маленькое согласие.

Двойник стоял неподвижно, словно вырезанный из цельной плиты, но я чувствовал его предвкушение. Он не торопился; ему нравилось наблюдать, как ломается противник. В этом и крылась его ошибка.

Силой его не победить. Он быстрее, точнее, отшлифован до мельчайшей детали. Но идеал — это и слабое место: он ожидает прямого напора, честного давления. Я не собирался дарить ему предсказуемый финал.

Мне не нужно было убивать, лишь заставить замолчать — лишить контроля, выбить противника из колеи. Тогда любой удар будет иметь значение.

Я сконцентрировался на дыхании. Один — лёгкие наполнились, и сердце задергалось; два — мышцы дрожали, но слушались; три — взгляд упёрся в эти чёрные отверстия напротив и не провалился.

Я позволил себе показную слабость: слегка пошатнулся, ярко смахнул кровь с подбородка. Пусть решит, что добился целт, что сейчас можно завершить красиво.

Пернатый просчитал игру и проворчал:

— Симулируешь, двуногий… посмотрим, кто кого перехитрит.

Я не ответил. Сосредоточился. Тело натянулось как тетива; каждая мышца знала: он пойдёт — и тогда придёт мой момент.

Тишина висела тяжёлой паутиной. Мы стояли лицом к лицу — я, почти разбитый, и он, уже не столь идеальный. Под той ровностью уже дёргалась нетерпеливая струна. Я втянул воздух и почувствовал, как в груди разгорается то, что осталось от решимости.

Я чувствовал, как ноги дрожат, будто вены стали струнами, и любая нота готова сорваться. Сил оставалось мало, но внутри зудело решение: ждать дальше нельзя. Двойник смотрел на меня слишком уверенно — и эта уверенность могла задушить меня раньше удара.

Я сделал вид, что не выдержал. Пошатнулся, будто сердце наконец-то проиграло спор телу, и опустился на колено. Дыхание рвануло, плечи обвисли, словно в них и правда не осталось сил. Я позволил усталости сыграть за меня, хотя внутри собирал её в комок, как тетиву, натягиваемую до предела.

Двойник двинулся вперёд с той самой плавностью, которая всегда бесила: идеальная походка, ни спешки, ни сомнений. В его взгляде было то же, что у мясника, поднимающего нож над тушей. Он наслаждался моментом.

— Всё, — сказал он моим голосом, чужим и пустым. — Вот так ты и должен закончить. Слишком просто.

Он занёс руку, намереваясь поставить точку. Я ждал именно этого.

Всплеск. Я рванулся вперёд всем телом. Магия всё ещё молчала, но усиление уже пробудилось, хоть и не в полную силу. Кулак врезался в броню под ключицей. Раздался хруст, металл прогнулся, будто глиняная миска под молотом. Двойника отбросило на несколько шагов.

Идеальное лицо скривилось, губы дрогнули. Чёрные глаза впервые моргнули — в них мелькнуло удивление. Вмятина на доспехе резала взгляд, как трещина на зеркале, и это зрелище грело лучше любых мыслей о надежде.

Я стоял, задыхаясь, но с ощущением, что мир наконец качнулся в мою сторону.

— О-о, вот оно! — крикнул попугай, закружив в воздухе. — Я же говорил, у тебя есть зубы, двуногий! И ты ими всё-таки воспользоваться по назначению!