Я выпрямился и сделал шаг из зала, оставив за спиной пепел ловца.

Я шагнул вперёд, ожидая очередную западню. Пол дрожал от остаточных вспышек силы, в висках стучало. Но вместо мрака и пепла мне в лицо пахнуло сигаретным дымом.

Я моргнул.

Передо мной раскинулся зал — небольшой, уютный даже. Полумрак, мягкий жёлтый свет ламп под потолком. Где-то гудел старый холодильник. Пахло алкоголем, табаком и жареным мясом. Не кровью, не гарью, а именно жизнью, обычной.

За стойкой — человек. Или то, что должно было выглядеть человеком. Высокий, плечистый, волосы гладко зачёсаны назад. На нём белая рубашка с закатанными рукавами, жилет и чёрный галстук, слегка ослабленный. В руках — бокал, который он протирал с таким усердием, будто в нём было будущее этого места.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низкий, спокойный, словно бармен действительно ждал посетителя, а не бойца, вырвавшегося из ловушки. — Как раз к открытию подошёл.

Я застыл, пытаясь понять, что за очередная игра. Попугай приземлился мне на плечо, чирикнул и оглядел зал.

— Ну и ну, — протянул он. — После паука, крыс и ловца… Бар. Где мой стакан рома?

Бармен поднял глаза. В них не было белков, только тёмный блеск, как поверхность пруда ночью. Но это выглядело не угрожающе, а скорее привычно.

— Хочешь — ром, хочешь — воду, — ответил он. — Но прежде чем заказывать… Давай обсудим, зачем ты вообще дошёл до этой двери.

Я медленно опустился на ближайший табурет. Ноги подламывались сами.

— Если это ещё один экзамен, — сказал я, — то я уже устал угадывать правила.

Бармен улыбнулся краем губ.

— Это не экзамен, — сказал он. — Это перерыв. Но и у перерыва есть цена.

— И какая цена? — спросил я, чувствуя, как табурет подо мной покачивается от усталости больше, чем от кривизны пола.

Бармен не поднял головы, продолжал полировать бокал до прозрачности.

— Беседа, — сказал он. — Просто разговор. Это и есть оплата.

Я усмехнулся криво: после крыс и ловца это звучало почти как издёвка.

— Лабиринту не понравилось, что абсолют прошёл испытания, — добавил хранитель ровным голосом.

— Знаешь, — сказал я, облокотившись на стойку, — мне эти испытания тоже удовольствия не принесли.

Хранитель впервые поднял взгляд. В его глазах было что-то чужое, но спокойное.

— Лабиринт хотел тебя уничтожить, — произнёс он так, будто рассказывал о погоде.

— А что изменило его желания? — спросил я, прищурившись.

Он улыбнулся краем губ, как человек, объясняющий ребёнку прописную истину.

— Подобные места ограничены правилами. А правила эти написаны теми, кто выше и сильнее любых существ, о которых ты слышал.

— И в чём заключаются правила? — уточнил я, уже чувствуя подвох.

Бармен покрутил бокал, будто внутри плавала сама мысль.

— Одно из них гласит: разломы вроде этого не могут посылать хранителей убивать неугодных. Они могут лишь направить претендента… так, чтобы он сам не дошёл до выхода.

Я хмыкнул.

— Ну, я дошёл. Несмотря на старания лабиринта. И одной пернатой сволочи.

Хранитель кивнул неторопливо:

— Да. Ты дошёл.

— Эй! — возмутился попугай, вспархивая с табурета на стойку. — Я вообще-то вёл двуногого по лучшему маршруту! Никто не виноват, что он не умеет летать.

Я не удержался и фыркнул. Даже в этой странной декорации его наглость звучала к месту.

— И что меня ждёт дальше? — спросил я, подвинув к себе бокал, хотя внутри него не было ни капли.

Хранитель чуть замялся, покрутил стекло в руках, как будто надеялся найти в отражении более удобный ответ.

— Портал, — сказал он наконец. — На поверхность.

Я прищурился. Слишком просто прозвучало.

— А чем мне грозит родство с огнём? — спросил я.

Бармен не сразу ответил. Пальцы всё так же методично водили тряпкой по стеклу, будто от этого зависела его жизнь.

— Для мага это… усиление, — проговорил он нехотя. — Стихия становится ближе, заклинания — сильнее, путь — яснее.

— А если абсолют сроднится с одной стихией? — уточнил я. — Тут наверняка свои нюансы.

На этот раз хранитель поднял глаза. Долго смотрел, будто решал, стоит ли вообще отвечать.

— Обычно? — он сделал паузу, словно смаковал слово. — Смертью. Абсолют не выносит перекоса. Если не соглашается принять одну стихию — его рвёт изнутри.

Я хмыкнул, усмехнувшись без радости.

— Замечательные перспективы, — сказал я. — Прямо подарок за все страдания.

Попугай прыснул, хлопнув крыльями:

— А я говорил, двуногий, — проговорил он, — лучше бы тебя крысы на обед приготовили, быстрее бы всё закончилось!

Я закатил глаза. Даже смерть от перегретого ядра показалась бы приятнее, чем слушать его комментарии.

— А можно ли достичь родства с остальными стихиями? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Хранитель перестал протирать бокал, но руки не убрал. Пальцы будто боялись остаться без дела.

— Возможно, — коротко сказал он.

— И как? — я подался вперёд, понимая, что именно сейчас он обязан отвечать.

Он чуть заметно скривил губы, словно сам не рад своим словам:

— Нужно добыть ядра стихий.

Я на секунду замолчал. Эти легенды мне приходилось слышать ещё в детстве: такие ядра держат в себе саму суть первоосновы. За ними охотятся только безумцы. Даже архимаги не всегда возвращались.

— Тогда как мне удалось получить родство с огнём без всякого ядра? — спросил я медленно, будто проверяя его на противоречиях.

Хранитель выдержал паузу, потом отвёл взгляд.

— Лабиринт помог, — сказал он наконец.

Внутри у меня всё похолодело. «Помог» — слово звучало как насмешка. Я понял, что это не дар и не случайность. Это был инструмент. Способ сделать из меня кривое зеркало, сожрать изнутри и вычеркнуть из игры.

— Значит, не помощь, — сказал я, уже не спрашивая. — А попытка уничтожить.

Хранитель не ответил. Только продолжил крутить бокал, и от этого жеста захотелось ударить его по рукам.

— Чем же абсолюты так мешают создателям разломов? — спросил я.

Хранитель наконец поднял взгляд. Его глаза не выражали ни раздражения, ни сочувствия — лишь ту самую пустоту, с которой говорят люди, привыкшие повторять чужие приказы.

— Абсолюты могут закрывать разломы, — произнёс он негромко.