— Тогда он исчезнет, — ответил главный. Просто и спокойно, будто говорил не о человеке, а о лишнем мешке картошки.

Кулаки сами сжались. Сообщить? Поднять тревогу? Но как? Моё имя в Академии ещё даже не знают. Скажи я сейчас охране — и кто окажется крайним? Я, тот, кто вылез из портала. А этих — заменят другими.

Промолчать? Значит закрыть глаза на отраву, которую тащат в самое сердце империи. Академия должна быть оплотом знаний, а я вижу, как здесь торгуют смертью, словно фруктами на базаре. И снова эта гильдия, она не исчезнет из поля зрения, пока её не уничтожить.

Попугай хмыкнул:

— Ну, двуногий, хочешь сыграть в героя — иди туда. Только учти: твоя жизнь станет очень короткой.

Я остался на месте. Вгляделся в лица. И узнал одно из них. Чётко, без сомнений. Это был преподаватель — портреты их висели на доске в зале для поступающих.

Холод прокатился по спине. Корень глубже, чем я думал. Здесь не только торговцы, здесь сами хранители знаний держат кувшин с ядом.

Я втянул воздух, запоминая всё: лица, голоса, интонации. Это пригодится. Сейчас — не время. Сейчас я слишком слаб и, к тому же, чужак. Любая попытка вмешаться закончится тем, что меня уберут ещё до первого занятия.

Сделка завершилась быстро. Бочки снова накрыли, фонарь задушили. Трое ушли вглубь арки, четвёртый растворился в тени.

Я оторвался от стены библиотеки и сделал шаг назад, стараясь не скрипнуть подошвой по камню. Ночной воздух был влажным, пах чем-то прелым и холодным, но после подземелий и ловушки паука он казался почти чистым. За углом оставались шёпот и звон монет — чужая сделка, в которую я не полез. А ведь пальцы чесались: выдернуть клинок и показать этим торговцам, что такое «честная смерть». Но разум бил по вискам: не время. Здесь, наверху, я чужак, и если меня поймают возле бочек с магарычом — сильно разбираться никто не будет.

Шёл медленно, будто по зыбкой тропе. Доспех тянул плечи вниз, каждый шаг отзывался болью в боку. Я ловил себя на том, что больше боюсь не врагов, а случайного свидетеля: патрульного, студента, какого-нибудь ночного библиотекаря. Один взгляд — и всё, придётся оправдываться, почему я брожу по академии в таком виде. Скажи, что вышел из портала? А если в Академии уже списали меня в «погибших»? Кто поверит оборванцу? А именно таким я сейчас и выглядел.

Попугай летел сбоку, почти касаясь крыльями стены. Не шутил — только покашливал, будто боялся, что даже его смешок разбудит весь двор. Наконец прошептал:

— Ещё шаг — и ты преступник. Но кого это волнует? Тут каждый второй двуногий что-то нарушает.

Я дернул щекой, но не ответил. Он не понимал — или понимал слишком хорошо. Если меня заметят, всё закончится, прежде чем начнётся. Академия не потерпит «лишнего» свидетеля.

Коридоры между зданиями оказались длиннее, чем я помнил. На стенах горели фонари, подпитанные слабой магией — ровное свечение, будто в воздухе плавали обрывки лунного света. Иногда фонарь трещал, и тогда на секунду темнота резала глаза. Я прятался в эти провалы, двигался от тени к тени.

Наконец показалась площадь с порталом. Я остановился на краю и огляделся. Пусто. Только затухающие волны на камнях, где недавно погасла воронка. Они светились бледным сиреневым, переливались, будто вода уходит вглубь. Звук тоже оставался — тихий гул, как в церкви после хора.

Я вышел на середину площади и опустился на ближайшую лавку. Тяжело — будто вся броня вросла в тело. Дерево подо мной скрипнуло, и на миг показалось, что даже оно против меня.

Сидеть было хуже, чем идти. В движении хоть казалось, что я держу себя в руках, а теперь каждая мышца кричала. Колени дрожали, пальцы не слушались. На подбородке — корка запёкшейся крови, я стёр её рукавом, но стало только хуже.

«Кто меня ждёт?» — спросил я себя. Ответ был очевиден: никто. Академия давно списала меня со счетов. В лабиринте дни текли иначе, но здесь, на поверхности, мог пройти месяц или год. И если даже портал вывел меня туда, куда нужно, что изменилось? Перед ними я всё равно чужой.

Вспомнился отец. Его слова: «Не поступишь — женю. Баронесса, глушь, тихая старость». Я даже увидел её лицо — какое-нибудь равнодушное, с узкой улыбкой. Сиди потом в имении и дели зерно с управляющим. Прекрасная перспектива. Смерть у паука показалась бы честнее.

Попугай плюхнулся рядом, поёрзал и сказал почти ласково:

— Ну вот и лавочка. Теперь можешь делать вид, что устал, а я буду делать вид, что охраняю.

Я усмехнулся. Впервые за всё время он не язвил. Даже забота слышалась. И от этого стало тревожнее.

Площадь встретила меня пустотой. Камень ещё хранил следы портала: переливчатые волны то сходились, то расходились, будто поверхность воды. Гул постепенно стихал, но не до конца — оставался в ушах и в груди, как эхо боя. Казалось, я всё ещё там, внизу.

Я прошёл несколько шагов и выбрал лавку у края. Сел тяжело — доспех вдавился в плечи, спина ныла, рана под ключицей отозвалась тупой болью. В груди всё ещё скрипели рёбра, будто каждый вдох делался через ржавое железо.

Закрыл глаза — и в темноте сразу ожила паутина, липкая, обволакивающая; услышался визг крыс и треск магии. Академия была здесь, фонари светили, но тело упрямо отказывалось верить, что всё закончилось.

Попугай устроился рядом, на спинке лавки. Для него это редкость — сидеть спокойно. Крылья дрожали, но он молчал. И именно это молчание было тяжелее его издёвок.

«Это конец?» — мелькнуло. Я вернулся, но победа не ощущалась. Ни торжества, ни облегчения — только пустота и усталость. Академия ждала свежих студентов, полных сил и амбиций. А получила меня — поломанного, в грязном доспехе, в крови и дрожащими руками.

Я провёл ладонью по лицу, почувствовал стянувшуюся корку. Пахло железом и гарью. Смешно: здесь тишина, ровные плиты, фонари в порядке, а я — словно занёс сюда кусок подземелья.

Гул портала стих окончательно. Тишина легла на площадь, и каждый мой вдох казался слишком громким. Стоило прикрыть глаза — и казалось, что шаги где-то рядом. Но никого не было. Лишь я и этот назойливый пернатый.

— Ну что, — пробормотал попугай, не глядя на меня. — Теперь у тебя есть лавка и ночь. Прекрасный набор, чтобы сойти с ума.

Я усмехнулся сквозь усталость и не ответил.

Даже сидя в академии, я всё ещё оставался в лабиринте.

Хорошо, что блокираторов больше нет. Я поймал себя на этой мысли и почти усмехнулся: странно радоваться пустяку вроде того, что с рук сняли железные обручи. Но память о холоде, который они впивались в запястья, ещё слишком свежа. Казалось, они оставили след не только на коже, но и где-то глубже, в костях.

Я вытянул ноги и вдохнул воздух ночи. Здесь пахло иначе, чем в лабиринте. Там всегда был запах гнили, сырости, чьих-то лап и дыхания. Здесь же — холодный камень, сухая пыль, слабый дымок от факелов. Даже магия портала, ещё не до конца рассеявшаяся, отдавалась лёгким щекочущим привкусом на языке. Звук портала постепенно стихал — низкое эхо уходило вдаль, будто закрывалась дверь в чужой мир.