Он встал. Никакого рывка — просто поднялся, как столб жара, и темнота вокруг разлеглась, уступая место.

— Тогда проверим, чего стоят твои слова, — сказал он.

Тьма взорвалась тихо — как если бы кто-то уронил в чёрную воду раскалённую каплю жира. Из разламывающихся слоёв вышла фигура, составленная из воздуха и углей. Он был моего роста, моей комплекции — только границы постоянно дрожали, как от марева.

Пламя внутри меня метнулось вверх, точно тигр по прутьям клетки. Я захлопнул на нём замок, но не до конца — оставил узкую щель, чтобы не спровоцировать зверя на прорыв. Безымянный собеседник шагнул ровно так же. Мы сошлись.

Первый обмен — как всегда: проверка темпа, проверка реакции. Я ушёл корпусом от воображаемого удара — он ушёл, отзеркалив мои действия. Я сбил траекторию ложным движением плеч — он купился на эту ложь на долю секунды, и этой доли хватило, чтобы моё колено врезалось туда, где у него должна быть печень. Однако удар встретился с пустотой.

— Не ищи меня снаружи, — посоветовал голос из темноты. — Я здесь.

Он лишь слегка провёл ладонью — и моя подсознательная искра, та, которой я грел пальцы, чтобы проверить, не украл ли круг у меня огонь, вдруг рванула вверх, как если бы её зацепили багром. Я захрипел — не от боли, от обиды: в этот момент кто-то чужой сунул руку в мой карман. В груди вспыхнуло: «дай». Я стиснул зубы, откатил пламя назад, вглубь, как вместо вдоха сделал выдох.

— Неплохо, — признал он. — Попробуем иначе.

С потолка — если понятие «потолка» ещё имело смысл — сыпанули искры, как если бы чёрный камыш задели серпом. Они не падали, они растворялись, и в момент растворения каждая искра тянула из меня жар. Нет, не тянула, скорее заманивала. «Дай–дай–дай». Пламя отозвалось сразу. Я придавил его покрепче: никаких вспышек. Только ровный жар вдоль позвоночника, только спокойствие.

— Ты учишься быстро, — сказал он. — Давай посмотрим, как ты гаснешь.

Он метнулся — и стало ясно, что всё, чем он размахивает, не плоть, а граница жара. Когда такая граница проходит рядом с твоей кожей, ты ощущаешь не удар, а ожог. Я ушёл с линии, уступив на полшага, и позволил руке пройти там, где секунду назад был. Огрызнулся, но не пламенем — локтем, коленом, чистой механикой. Раз — два — три — пятка в голень. Но там не оказалось кости. Только дрожание марева и сухое шипение.

— Ты же не собирался драться, — напомнил я, пробуя темп с разных углов. — Ты хотел «объединиться».

— В идеале, — согласился он. — Но и так нормально. Я давно не танцевал. Прости, не удержался.

Его смех не прозвучал, он пробежал жаром. И в этот момент он снова дернул за нитку внутри меня, грубее, жёстче, с требовательной фамильярностью. Пламя брызнуло в ладони, и я впервые за всё время ощутил, как не я разжёг его, а он меня. Как будто я шёл по тёмному складу, и чья-то рука включила над моей головой прожектор.

— Потерпи, — шепнул он. — Это всего лишь ты, настоящий.

— Угу, оставь свои влажные мечты, долгим ночам в одиночкстве, — ответил я и сделал то, чего он, кажется, не ждал.

Я выключил всё. Не «загасил огонь», не «прижал пламя» — я выдернул изнутри все обозначения. Сбавил усиление до нуля, стер из головы готовые связки движений, остановил рефлексы. Лёгким касанием, будто пальцем по свечке, провёл по каждой клавише своего привычного рояля и замолчал. Тело стало чужим, в хорошем смысле: как костюм у манекена. У манекена не болят зубы. У манекена не горит грудь. Манекен не злится.

Моё «я» село в кресло и перестало, на секунду, рулить. В отсутствие управляющего карета не помчалась в кювет, она просто встала. И в этот момент чужая ладонь, ухватившаяся за мой «прожектор», схватила воздух. Тьма посвистывала от удовольствия, но нечему было свистеть: я не дал огню ничего. Пустота, порой лучший ответ..

— Ах вот как, — сказал он. В голосе — впервые — лёгкое раздражение. — Пустой? И долго ты так сможешь?

— Столько, сколько нужно, — отозвался я. — А тебе теперь нечем подпитываться.

Я шагнул, и первый раз за бой ударил его не силой, а массой. Не с размаху, а отстранённо. Я чувствовал, как колено касается несуществующей поверхности, как локоть упирактся в сопротивляющуюся массу, похожую на дым, и этого сопротивления вдруг оказалось достаточно, чтобы сбить ему рисунок боя.

Мне казалось, я слышу, как он выравнивает дыхание. И как в эту попытку вернуть контроль вплетается маленькая, гадкая нота: «терпение заканчивается».

— Ладно, — сказал противник. — Тогда так.

Он не двинулся, он изменился. Внутренний жар резко вырос — не в ширь, скорее стал плотнее. Марево перестало дрожать, превратилось в острый силуэт. Если раньше передо мной был собеседник, то теперь — нож. Нож без рукояти.

Пустота внутри меня выдержала первый порез — я не отреагировал, я позволил лезвию пройти в миллиметре от меня. И второй выдержала. На третьем я понял, что манекен — манекеном, а кровь то настоящая, ещё и моя. Боль тоже моя. Нельзя оставаться ничем долго, тело требует битвы и свободы.

— Вернись, — шепнул огонь. В этот раз не пытаясь командовать.

Я вернулся, но не дал ему подняться. Возвращение не значило «вспыхнуть». Я просто вернул полный контроль, не проявляя эмоции. Пустоты осталось столько, сколько нужно для управления. И тогда рисунок боя щёлкнул: я «увидел» то, что раньше только чувствовал. Его шаги — моя тень. Его порезы — выверенные, повторяемые. Он — разумен, но разум — это алгоритм. С этим можно работать.

Я «подставился», сделав вид, что ошибся. Отрывистый шаг назад — «я отступаю». Плечо — вперед — «я огрызаюсь». Мини-вспышка в пальцах — «я сорвался». Он купился на первые два, проигнорировав третье, как я и рассчитывал, — он не хотел больше тянуть мой огонь: пустота его раздражала. И вот тогда я заполнил пустоту пламенем, не произнося ни звука.

Пламя любит тишину так же, как шум. В тишине оно горит равномернее. Я пустил ровный, широкий жар на ладонь и положил эту ладонь ему на «грудь». Не ударил, просто коснулся. Соединил его жар с моим, как два троса, и потянул, не к себе, а вниз.

Он не ожидал подобной вежливости. Его жар хищно дёрнулся, пытаясь уйти вверх, и в этот момент я перекрыл ему «воздух», которого в круге не было. Парадокс? Нет. Алгоритм. Я создал вокруг нас локальный слой чистой, плотной тьмы, не магией, а дисциплиной: отказался от любой искры, кроме той, что держал в ладони. Его пламени оказалось нечем дышать рядом с таким вакуумом. Оно запершило, захрипело, и я потянул.

Краем сознания я понял, что делаю то, о чём он предупреждал: краду. Впитываю. Но сейчас выбора не было, а потом может и не наступить.

— Вот так вот, — прохрипел он. — Ты решил "сожрать" меня, не очень культурно, молодой человек.

— Я взял своё, — ответил я.

Он засмеялся — на этот раз по-настоящему. Смех был короткий, горячий, но без злобы.

— Ладно, — сказал он согнувшись, как человек, у которого забрали опору. — Я ошибся в оценке. Не во всём, но в главном — да. Ты действительно лучше справишься сам, я лишь буду обузой.

Он отступил шаг, другой — жар вокруг него стал редеть, контуры — расплываться. Я понял, что бой окончен, когда он произнёс без театра:

— Держи пустоту под рукой. Не в сердце — под рукой. И запомни: когда он говорит «носитель», это не метафора. У огня никогда не было хозяев. У огня есть поводыри. Хозяевами он питается.