С этими словами он… погас. Не исчез — погас. Оставив после себя не пепел, не золу, а ощущение. Сухое, лёгкое, точно к горлу приложили теплую ладонь и держали мгновение. А потом убрали.

Я стоял, медленно возвращая огонь туда, где ему и место. Внутри оставался тонкий, едва уловимый привкус, как после глотка слишком крепкого чая: терпкий, вязкий. И где-то глубже, на уровне привычек, появилось ещё одно: новый, небольшой крючок. Я чувствовал, что могу зацепить жар иначе — тише, проще, немного… старше. Не чужая сила — интонация. Да, я отщипнул у него кусок. И этот кусок засел во мне как семя, которое я пока не собирался поливать.

— Спасибо, — сказал я в пустоту — не ему, не кругу, себе. За то, что не купился и не отпустил слишком много.

Тьма по прежнему караулила, но теперь она держалась на расстоянии, как зверь, решивший, что добыча не так проста, как показалось. Я двигался ровно, без рывков, без ненужных вспышек, и в груди огонь дышал так, как мне надо, признавая моё право решать.

В конце прохода снова послышался хлёсткий бас стен: тук… пауза… тук. Он больше не пугал. Он был ритмом, под который удобно идти. Я шёл, и шёпоты — «не геройствуй», «вернись», «ты всех теряешь», ложились ровным, тупым дождём по камню. Я позволил им идти, не подпуская слишком близко.

Через несколько десятков шагов я заметил на полу отпечатки — не мои. Короткая, жёсткая походка, с прижатием носка к земле. Человеческая. Или очень старающаяся казаться такой. Кто-то ещё прошёл здесь до меня.

— Сам, — сказал я себе вслух. — До конца — сам.

И пошёл, оставляя за спиной место, где некогда пересеклись два огня: один обжёг, другой погас. Развалины вынырнули из тьмы так, будто их подтащили за ниточку из-под земли. Никакой игры света, просто контуры, ощутимые кожей: острые, ломкие, с крошившимися краями. Я шёл между провалами, где не было ни дна, ни эха, и считывал пространство ладонями, как слепой — скрюченными пальцами, осторожно, без вспышек. Здесь всякая искра звала на пир то, что прячется в углах. Здесь любая мысль о тепле становилась приманкой.

Сначала я услышал дыхание. Длинный, ровный вдох, и такой же выдох — без пара, без влажности. Просто счёт. Потом — хриплый смешок, но не тот, с которым уличные победители отмечают удачу, а сухой, как тёртый мел.

— Иди ближе, — сказал голос. — Ты же всё равно идёшь.

Я остановился. На расстоянии двух шагов от меня из тьмы сложилось лицо: слишком правильные скулы, слишком гладкая кожа — как маска, которую только что натёрли до зеркального блеска. Глаза были темнее самой тьмы, но внутри шевельнулось что-то знакомое, тёплое — огонь. Он отражался в зрачках, хотя снаружи не горело ничего.

— Свои? — спросил незнакомец тоном человека, который и так знает ответ.

— Нет, — сказал я и поднял ладонь ровно настолько, чтобы дать понять: я не спешу. — Кто ты?

— Такой же, как ты. Универсал, — он улыбнулся слишком медленно, будто примерял улыбку, как чужую рубаху. — Был. Когда-то. Пока огонь не стал моим дыханием.

Он шагнул, и из тени отделилось тело — худое, жилистое, в обрывках чего-то похожего на кожаный плащ. Плащ был не порван, а как будто обуглен — края закрутились, почернели, да так и застыли. На шее — ремень, из которого торчали пустые гнёзда под амулеты. Все сняты. Все сняли — или он сам раздал? Под плащом — шрамы, ожоги, изломанные линии на предплечьях: когда-то здесь пульсировали артерии, а теперь внутри светилось вяло и тяжело, как у тлеющего угля.

— Зови меня как угодно, — сказал он. — Здесь имена — мусор. Но если надо… меня звали Тар. Давно. Ещё там, где мир накрыт настоящим небом.

— На поверхности, — машинально поправил я.

— Пусть будет так, — он не обиделся. — Слушай, Кирилл.

Я дёрнул подбородком. И не спросил, откуда он знает моё имя — в этих кругах тьма шепчет всё, что хочешь. В том числе то, чего не хочешь ты. Он видел мой огонь.

— Не притворяйся одиночкой, — продолжил Тар. — Здесь одиночество — просто способ умереть быстрее. Объединимся. На время. Я знаю лаз, который не видит тьма. Ты свежий, ты справишься с пламенем. Я провожу. Ты прикроешь. И оба выберемся.

— Зачем тебе выбиратсься? — спросил я. — Ты же говоришь, огонь стал твоим дыханием. Чего тебе ещё надо?

— Уйти, — сказал он. Слишком быстро, словно боясь своих слов. — Выйти из этого круга. Из всей этой мясорубки. Но одному мне не выбраться. Огонь умеет делиться, если правильно попросить. У тебя правильный огонь. Дай его. Чуть-чуть. Я перестрою его канал, чтобы не спорил. Я умею.

Слова были гладкие, как полированный камень. Слишком гладкие. Я кивнул, как человек, который готов обсуждать. Сам же насторожился.

— Что с тобой случилось? — спросил я, чтобы потянуть время и понаблюдать.

— То же, что будет с тобой, если будешь сдерживать себя вечно, — сказал Тар без тени иронии. — Я верил, что огонь — инструмент. А он оказался хозяином. Когда понял, было поздно. Он вошёл в каждую жилу, в каждый вдох. Он перестал слушаться, но стал слышать за меня. В темноте это подарок. На свету — приговор. Тебя это ждёт. Бери мою руку, и я проведу тебя коротким путём. Пламя к пламени тянется.

Он протянул ладонь, и на коже вспухли тонкие красные ниточки — не ожоги, а дорожки огня, который не выходит, а движется под кожей, как маленький зверь. Я видел подобное у безумцев-огневиков в старых сказках: «чешуйки» пламени на костяшках. Но здесь это выглядело аккуратно. Слишком акуратно, значит не всё так просто.

— Ловко, — сказал я. — Пытаешься купить душу или работаешь на общественных началах?

— Зачем превращать всё в такие пошлости? — Тар вздохнул. — Я действительно понимаю тебя. Я был тобой. Когда перестал — было поздно. Ты помнишь, как приятно выпустить пламя до конца? Так, чтобы не сдерживаться. Чтобы в груди стало пусто и спокойно. Помнишь.

Я помнил. И ещё — как в тот миг всё вокруг становится понятным до простоты: сжечь — единственный ответ. Убить — единственная форма милосердия. И как потом стыд цепляется за горло, когда сажа оседает на пальцах. Помнил, и потому не доверял.

— Ты предлагаешь объединиться, — сказал я. — А что такое «объединиться» для огня?

— Сложить каналы, — улыбнулся он. — Ненадолго. Сплетение, и ты сильнее, и я. Чужое вино становилось лучше, когда его смешивали с моим, слышал поговорку? С огнём то же самое.

— А потом? — спросил я.

— Потом я уйду, — сказал Тар. — Когда возьму своё.

Вот так просто. Выглядит слишком честно, чтобы быть правдой.

— Нет, — сказал я. — Не сегодня.

Его улыбка сползла, как расплавленная мазь. На миг он стал совсем пустым, чёрным овалом лица без мышц, как маска в театре. Потом вернул выражение, но поздно. Я уже видел его истинное лицо.

— Жаль, — сказал он без злобы. — Я надеялся, что ты не глупый. Придётся учить через физическое вмешательство.

Он не развёл руками, не щёлкнул пальцами, не рванул, ничего. Просто где-то внутри меня, в самом дальнем углу, кто-то открыл щеколду. Огонь, который я сдерживал с первого шага в четвёртый круг, вдруг дёрнулся, как собака на запах крови. Тепло не пришло, наоборот, меня пронзило чистым холодом, потому что тепло вырвалось наружу.

— Тише, — сказал я самому себе, но огонь уже поднимался к горлу — не вспышкой, а ровной лавой, так, как он любит: вышел — и больше не спрашивает.

— Смотри, — сказал Тар мягко, и его голос стал похож на шёпот тьмы: обволакивающий, липкий. — Так легче. Отдай мне часть, остальное забери назад. Я привык. Я умею держать. Я хороший сосуд.