И между всем этим — я.

Гончая нависала так близко, что я чувствовал запах её дыхания. Горелой кости, крови и чего-то ещё, чему лучше не знать названия. Её лапы распирали площадку, когти выгрызали из камня глубокие полосы. Если она сделает ещё один рывок — меня просто раздавит о стену, а потом добьёт.

Огненный клинок в моей руке дрожал. Не от страха — от силы. Пламя тянулось к твари, как голодный зверь к миске.

«Отпусти, — шептал внутренний голос, слишком горячий, слишком довольный. — Отпусти меня. Я хочу больше».

Рукоять была раскалённой. Кожа давно обгорела, пальцы не чувствовали боли — только пульсирующее жжение, как будто держу кусок белого металла, только что вынутого из горна. Клинок ослепительно светился, а мне в какой-то момент стало… смешно.

— Ну что, песик, — хрипло сказал я, глядя в её слепые глазницы. — Как тебе наше свидание? По-моему, затянулось.

Гончая рыкнула мне в лицо. Глухо, глубоко. Пещера подхватила звук, умножила и вернула обратно. Лава где-то внизу отозвалась всплеском, словно тоже высказала своё мнение.

«Отпусти, — повторил огонь. — Я разорву её. Я разорву всё».

— Ничего ты не разорвёшь, — фыркнул я. — Сиди ровно.

Я не злился. Не паниковал. Где-то посередине между «сейчас умрём» и «интересно, что будет, если ещё поднажать». Слишком много огня внутри, слишком мало мозгов снаружи. Прекрасное сочетание.

Гончая чуть подалась назад, собираясь в идеальный бросок. Лапы впились в камень, мышцы под бронёй перекатились. Я чувствовал, как площадка под нами начинает трескаться по новым линиям — но это была её проблема, не моя.

Главное — не дёрнуться первым.

Я стоял, направив клинок на её шею, но не рвался вперёд. Просто держал. Огонь кипел внутри, бился, как зверь в клетке. Давил на мышцы, вены, кости. Второй пульс — пульс магии. Такой себе бонус к жизни.

«Слабак, — прошипел огонь. — Ты держишь меня в цепях. Я сильнее, чем был. Чувствуешь?»

Я чувствовал. Лезвие уже не просто горело — оно светилось белым. Пламя настолько плотное, что казалось металлом. Сила шла по руке, в плечо, в грудь. Чуть-чуть отпусти — и она сметёт всё.

— Чувствую, — согласился я. — Здорово. Потом разберёмся. Сейчас — работаем.

Я коротко хохотнул, сам удивившись звуку. Подземелье, лава, гончая, которая хочет меня съесть — а мне хорошо. Весело. Живой, значит.

Гончая рванулась.

Это был идеальный бросок. Лапы оттолкнулись от камня раньше, чем звук успел родиться. Тело вытянулось в одну линию, пасть раскрылась, зубы поймали воображаемую точку у меня на горле. Она вложила в этот рывок всё, что у неё осталось.

Я не пытался её остановить силой.

Я просто чуть сдвинулся.

На полшага. Чуть в сторону, чуть вниз, ровно настолько, насколько позволяла стена за спиной. И в тот момент, когда её передняя лапа шла вперёд за опорой, я опустил клинок.

Не замахиваясь. Без красивой дуги. Просто — движение. Белая линия.

Огненный клинок прошёл через броню, плоть и кость так, будто резал не живое существо, а мягкий воск. Не было характерного хруста, не было ощущения сопротивления. Только короткое шипение, как если бы раскалённый металл опустили в воду.

Лапа отделилась от тела.

Она ещё успела сделать шаг — инерция — и потом просто ушла в сторону, переворачиваясь. Когти вычертили несколько бессмысленных линий по камню, оставили глубокие борозды и застывший фантом движения.

Тело гончей завалилось на бок, не успев понять, что произошло. Тяжёлая масса ударилась о площадку, камень под ней треснул, заболтал щебнем. Тварь взвыла. Уже не низко и глухо — пронзительно, режуще, с металлическим оттенком, от которого хотелось зажать уши.

Она всё ещё была живой.

Но уже не охотницей.

— Ай-ай, — пробормотал я, наблюдая, как она судорожно пытается упереться оставшейся лапой и задними ногами. — Неудачный шаг.

Огонь в руке урчал, как довольный хищник.

«Чувствуешь? Чувствуешь?»

— Чувствую, — повторил я. — Ты стал сильнее.

Мысль сама всплыла в голове: это уже не тот огонь, что был раньше. Он плотнее, горячее, злее. Слишком легко режет то, что ещё недавно приходилось пробивать в несколько ударов.

И я… просто отмахнулся.

— Ну и отлично, — сказал я себе под нос. — Так даже веселее.

Заниматься философией в компании визжащей гончей на краю пропасти — не самое продуктивное действие.

Гончая пыталась подняться. Билась, дёргалась, царапала камень. Без одной передней лапы равновесия не было совсем. Её бросало то к обрыву, то обратно, к стене. Но она цеплялась. Упрямо.

Хороший зверь. На своём месте.

Я сделал шаг.

Осторожный.

Контролируемый.

Сначала проверил пяткой камень, потом перенёс вес.

Она услышала движение и дёрнулась в мою сторону. Оскалилась, пытаясь поймать в слепой пасти тепло. Остатки тела работали на чистой привычке — ещё один рывок, ещё одна попытка.

— Спокойно, — сказал я. — Танец окончен.

Я подошёл сбоку, так, чтобы не оказаться прямо перед пастью. Нога чуть скользнула по крошке, но усилие выровняло тело — мышцы, несмотря на усталость, ещё держали.

Наклонился.

Клинок лёг на её шею. Не с размаху, а мягко, как нож на верёвку.

Огненное лезвие прошлось одним, коротким движением.

Без театральных пауз, без пафоса.

Словно это привычная работа.

Голова гончей отделилась почти сразу. Её тело дёрнулось, один раз, второй, как сломанная кукла. Голова скатилась вперёд, ударилась о край площадки, перевернулась и замерла, уставившись пустыми глазами в сторону обсидиановой пропасти.

— Вот и всё, — сказал я.

Огонь внутри довольно зарычал.

Не требовательно — удовлетворённо.

«Хорошо. Так лучше».

Я усмехнулся.

— Не спорю.

Клинок всё ещё светился, но уже не ослепительно. Внутреннее давление начало спадать, пламя словно усаживалось поудобнее, занимая привычное место. Я чувствовал, как жар отступает от костей, как тело перестаёт дрожать.

Настроение поднималось так же быстро, как только что падало.

Я всё ещё жив.

Пять гончих — нет.

Счёт мне нравился.

Первым делом я погасил клинок.

Не сразу. Сначала просто заставил пламя сжаться, перестать изображать из себя кусок звезды. Белый свет сменился обычным — жёлтым, ровным. Потом уже аккуратно «засунул» огонь обратно, позволив рукояти раствориться в воздухе.

Рука ныла. Кожа на ладони была обуглена, пальцы слегка подрагивали. Я разжал их по одному, проверяя, какие ещё на месте.

— Живые, — удовлетворённо констатировал я, шевельнув ими. — Молодцы.

Площадка, на которой мы только что дрались, стала ещё хуже, чем была. Край был изъеден, трещины прошли глубже. Там, где гончая перегружала камень, появились новые пустоты. Задерживаться здесь дольше, чем нужно, было откровенно глупо.

Я сделал вдох — воздух был горячим, густым, с привкусом пепла. Пещера вокруг гудела. Где-то далеко плескалась лава, пузырясь и плюясь редкими вспышками. Обсидиановые пики внизу скрежетали ветром, будто тихо переговаривались.

— Ладно, — сказал я площадке. — Спасибо за гостеприимство. Я пошёл.

Выбираться пришлось осторожно.

Каждый шаг — как по льду, только вместо воды под тобой — игольчатый лес смерти.

Я двигался ближе к стене, вцепляясь свободной рукой в неровности. Несколько раз камень под ногой уходил, ссыпаясь в крошку. Разок я поехал почти целиком, но успел повиснуть на пальцах, ощущая, как пустота тянет вниз холодным сквозняком.

— Не дождётесь, — процедил я, подтягиваясь обратно.

Добравшись до более широкой полки, я позволил себе выпрямиться. Здесь уже можно было хотя бы развернуться, не рискуя встретиться с обрывом. Спина простреливала усталостной болью, ноги казались ватными, но это было приятное состояние. Рабочее.