Я быстро проверил варианты. Вверх — значит наружу, на открытое пространство, где он может позволить себе ещё больше. Вниз — значит под землю, туда, где уже началось сжатие и где воздуха меньше с каждой секундой. Вбок — почти не вариант: коридоры теряли протяжённость быстрее, чем я мог по ним пройти.

Любой путь был плохим. Вопрос был не в том, чтобы найти хороший путь, а в том, чтобы выбрать тот, где у меня будет хотя бы несколько лишних секунд на следующий шаг.

Я задержался на месте ровно настолько, чтобы зафиксировать картину целиком. Дом работал против меня. Он не хотел меня ранить или сломать. Он хотел, чтобы я не вышел.

И в этом была главная проблема.

Я спустился ниже, туда, где перекрытия ещё держались и не висели над головой угрозой. Первый этаж, условно первый — здесь уже трудно было сказать наверняка. Главное — меньше вертикали и больше вариантов пережить обвал.

И тут реальность напомнила о себе самым тупым способом.

Морозов валялся посреди дороги.

Без сознания, тяжёлый, бесполезный. Я схватил его за ворот, почти за шкирку, и потащил дальше. Грубо, без попыток сохранить достоинство. Он не был пленным. Он был балластом. Куском мяса, который нужно было перемещать из точки А в точку Б, не сломав себе спину и не потеряв скорость окончательно.

Дом тем временем продолжал резать маршруты. Проходы сужались, углы «съезжали», где-то из пола поднимались ребра бетона. Каждый поворот с Морозовым обходился вдвое дороже. Иногда тело цеплялось за выступы, пару раз он глухо ударялся головой о стену, и я только сильнее сжимал хват, чтобы не потерять совсем. Темп падал. Приходилось выбирать не короткие пути, а широкие — там, где можно было протащить двоих.

Раздражение накрыло резко. На самого себя. На это решение. На то, что вообще потащил его сюда, если изначально план был — склад, быстрый заход, быстрый выход. Без лишних фигур на доске.

— Чёрт… нафига я связался с этими фанатиками? — вырвалось вслух.

Это не было жалобой. Скорее отметкой в журнале ошибок. Фиксацией того, где я сам усложнил себе жизнь.

Я на секунду прикинул вариант — оставить его. Просто отпустить, дать осесть на пол и уйти налегке. Мысль была короткой и холодной. И так же быстро исчезла.

Не из гуманизма. Не из жалости. А потому что Морозов был хвостом. Бросишь — получишь последствия. Очнётся, наговорит лишнего, станет свидетелем, триггером, поводом для новых вопросов и новых охот. Проблемы имеют мерзкое свойство догонять, если их просто бросить.

Я перехватил его поудобнее и потащил дальше, чувствуя, как с каждой секундой дом становится уже, а время — дороже. Мой собственный выбор теперь напрямую влиял на выживание. И отменить его было уже нельзя.

Я пошёл по линии, которую выбрал минуту назад, и почти сразу понял, что она больше не существует.

За спиной что-то глухо сдвинулось. Я обернулся на полшага и увидел, как проход, по которому мы только что прошли, медленно съезжается. Массы бетона двигались ровно, как плиты, которым дали команду сомкнуться. Без спешки. Без ошибки.

Я ускорился.

Первая проверка — дверь сбоку. Я дёрнул её, уже зная ответ. Камень выдавило в проём, аккуратно, под нужный размер. Ни щели. Будто дверь никогда и не планировали использовать как выход.

Окно дальше по коридору. Я рванул туда, ударил плечом — раму вытолкнуло наружу, стекло осыпалось, и сразу же из стены выдавило новую массу. Проём залепило за секунду. Даже пыль осела ровно.

Лестница.

Она ещё была — но уже «неправильная». Угол изменился, ступени поехали вниз, превращаясь в гладкую наклонную плоскость. Не путь наверх, а горка в яму. Я остановился, чувствуя, как Морозов тянет меня назад своим весом, и понял, что дальше по ней мы просто не удержимся.

Он не шёл за мной.

Эта мысль встала чётко и неприятно. Он не преследовал сам, за него всю работу делала стихия. Маг передвигал дом, как макет, подгоняя его под нужную форму. У меня складывалось ощущение, будто пространство вокруг начинает сворачиваться.

Петля затягивалась.

Где-то сверху, через проломы и перекрытия, снова донёсся его голос. Про куб. Про то, что всё просто. Верни — и всё закончится. Не вернёшь — тоже закончится, но иначе. Он говорил уверенно, без истерики. В его уравнении не было третьего варианта.

Я перестал тратить время на злость.

Задача сменилась. Резко и окончательно. Это больше не было «выйти красиво», «не наследить», «забрать добычу и уйти». Осталось одно — выйти вообще. Любой ценой, которая не включает в себя медленное сжатие бетона вокруг грудной клетки.

И именно в этот момент я впервые посмотрел на трофей иначе.

Не как на добычу. Не как на причину всей этой беготни. А как на возможный инструмент. Не решение — шанс. Что-то, что может сломать сценарий, если использовать не по назначению.

Я перехватил Морозова, сменил направление и пошёл туда, где ещё оставалось пространство для манёвра, уже понимая простую вещь: если играть по его правилам, я здесь и останусь. В бетоне. Навсегда.

Я остановился на секунду — ровно на столько, сколько можно позволить себе в сжимающемся доме, — и быстро разложил ситуацию по полкам.

Первый вариант — отдать куб. Теоретически самый простой. Я представляю, как вытаскиваю артефакт, как он забирает его и… что дальше? Он может отпустить. Может. Но куда вероятнее — добьёт. Или запомнит. Или оставит метку. В любом случае я выйду отсюда без главного трофея и без ответа, зачем всё это вообще было. Слишком много сил и крови ради «ну ладно, иди». Не мой вариант.

Второй — драться используя магию. Полноценно, без оговорок. Я знаю, что могу. Но он — маг земли, на бусте, в закрытом объёме. Здесь каждый лишний выброс — это подарок ему. Засветиться, открыть карты, получить плиту сверху — и всё. Красиво, эффектно, недолго. Самоубийство с претензией на принципиальность.

Третий вариант не предполагал победу или возможность договориться. Не разнести дом, не перебить контроль силой, а уйти туда, куда он не закладывал выход. Выйти не через дверь и не через окно. Выйти через место, которое он считает невозможным.

Я выбрал его сразу. Без сомнений. Но пока — не исполнял.

Сначала — Морозов.

Я перехватил его, сменил хват, подтянул ближе к корпусу. Срезал лишние ремни, узлы, всё, что может зацепиться в момент рывка. Он по-прежнему был грузом, но теперь — предсказуемым. Если я соберусь прыгать, проваливаться или проламывать — он не должен меня тянуть назад в самый неподходящий момент.

Пара секунд ушла на это. Пара секунд, которые я себе купил заранее.

Потом — пространство.

Я перестал смотреть на «пути». Начал искать слабые места. Металл. Арматуру. Пустоты между перекрытиями. Провалы, где земля не может быстро сойтись ровной плитой. Там, где его контроль становится грубым, неточным. Где вместо аккуратного сжатия остаётся только ломать — а ломать быстро он не любит.

Я нашёл такую зону. Не сразу, но достаточно вовремя.

И зафиксировал для себя простую вещь: я собираюсь выйти не туда, где предусмотрен выход. А туда, где его быть не должно.

Давление усилилось ещё раз. Потолок опустился ниже, чем секунду назад, стены заскрипели, будто в них появилась воля. Словно дом решил выдохнуть и сомкнуть рёбра.

Я понял простую вещь: на точность времени почти не осталось.

Голос противника снова прокатился где-то сбоку, отражаясь от бетона и пустот. Он повторил про гроб — с расстановкой, с удовольствием. Буст работал. Это слышно по уверенности. Он не спешил. Он знал, что дом уже делает половину работы за него.

— Ты всё равно здесь останешься, — прозвучало спокойно. — Камень терпелив.

Я ответил коротко. Без крика, без злости, даже без бравады — просто чтобы поставить точку в разговоре.

— Посмотрим.

Больше слов было не нужно.

Я выбрал точку. Там, где арматура торчит наружу, где под плитой пустота, где бетон недолит и земля не может сойтись аккуратным блоком. Место, которое неудобно контролировать, потому что оно не завершено. Не идеально.