Ясно. Это не охрана. Это экзамен. Всё, что было до этого — огры, иллюзии — только разминка. А вот теперь лабиринт показал зубы.

Я бросил быстрый взгляд на своих.

Киря — его огонь даст жар, проверим, выдержит ли камень термошок. Если перегреть суставы — пойдут трещины.

Ольга — её металл в дело: молоты, клинья, удары в швы.

Настя — чистая энергия. Сил у неё мало, но хватит, чтобы сбить равновесие хотя бы одному, создать нам окно.

Я — усиление. Точность. Вцеплюсь в шарниры, вырву куски, если придётся. В крайнем случае призову стихии, хоть они и очень прожорливы.

Мы должны держаться полукругом, не дать загнать себя к стенам. Колонны использовать как поворотные точки — вокруг них эти махины разворачиваются медленнее. Но главное — работать синхронно. В лоб мы их не возьмём. Бить нужно по швам. По ритму.

Я дважды стукнул рукоятью меча о камень пола. Сигнал.

Кристалл в центре ответил в унисон: тук-тук.

Первый страж поднял ногу. Движение не выглядело шагом — скорее падением многотонной тумбы. Пол под нашими ногами содрогнулся, и от места удара побежали тонкие трещины, словно паутина. Я сразу уловил ритм: поднятие ноги — пауза — удар. Именно в этой паузе и был наш шанс.

— Кир! Жги по стыкам! — крикнул я.

И тут же столб пламени сорвался с его рук, ударив в «колено» ближайшего голема. Воздух зашипел, запахло раскалённой глиной и мокрым камнем, будто кто-то распахнул дверцу гигантской печи. Камень потемнел, затем побелел, на нём заструилось марево. Но он не треснул. Напротив — поверхность заблестела, словно покрылась стеклянной коркой. Чёрт. Огонь не разрушал, а закалял. Нужен был перепад — термошок. Но охлаждать нечем: ни воды, ни ветра.

Рядом загрохотал металл. Ольга создала из воздуха тяжёлый молот и обрушила его сверху вниз на «ключицу» стража. Искры рассыпались во все стороны, но на плите осталась лишь тонкая, ядовитая царапина. Второй удар, сбоку, в «локоть», встретил упор камня и отдалась ей в руки звонкой отдачей, заставив пружинить на ногах. Она не растерялась: молот сменился узким, длинным долотом с острым жалом. Теперь не просто удар, а укол — клин в щель.

Воздух впереди задрожал, как над раскалённым костром. Настя, бледная и стиснувшая зубы, послала короткий, плотный импульс энергии в ногу второго стража, как раз в момент шага. Раздался глухой удар — словно в гигантский барабан. Голема качнуло, его опорная нога дрогнула, и он рухнул на колено. Подняться оказалось не так просто: масса требовала времени на перераспределение. У нас появилось окно.

Я сорвался вперёд. Мир сузился до узкого тоннеля. Звуки будто ушли под воду, осталась лишь зрительная острота. Я видел каждую прожилку в серой породе, слабый шов в коленном суставе. Удар — клинок находит линию. Второй — под углом, расшатывает. Третий — острие уходит глубже, вгрызается. Четвёртый — рывок, провернуть, как отвёртку.

Глухой хруст. Камень будто просел внутрь. Страж попытался подняться, но его нога сложилась, и вся махина начала медленно заваливаться вбок, как падающая башня.

— Жар — удар! — выкрикнул я, обозначая новый ритм.

Киря метнул тонкий, сосредоточенный язык пламени в шов другого стража. Камень вспыхнул красным. В ту же секунду Ольга вонзила долото точно в раскалённое место и провернула. Сухой треск. Я влетел рядом, ухватился за край щели и рывком выломал кусок связующей породы. Мы работали в унисон: огонь, металл, сила.

Третий страж пошатнулся, Настя добавила короткий толчок энергии в пятку в момент шага — и голем споткнулся, раскрыл грудной блок. Ольга вогнала долото в «подмышку», а я дожал ударом, вбивая клинок в трещину.

Но они учились. Начали двигаться в противофазе, закрывая уязвимые швы, действовали как единый механизм. Один накрыл меня широкой, как дверь, ладонью. Это был не удар, а давящий пресс. Камень вдавил меня в пол, искры посыпались из глаз. Воздух вырвали из лёгких. Я уже терял сознание, но Ольга спасла: её клин пробил шов в запястье стража, и рука застыла, заклинившись. Я вывернулся из-под неё, хватая ртом воздух.

— Дыши! — крикнул я Кире, видя, как его плечо дёргается от спазмов, а рука горит, словно он сам плавится. — Три на выдох, пауза, потом два! Не спали себя!

— Дай окно! — сквозь зубы прошипела Ольга. Я отвлекал другого стража, рубанув по плечу, чтобы она успела восстановиться.

Настя попыталась собрать большую волну — я рявкнул: — Нет! Только толчки! Только по шагу! — Она кивнула, пошатываясь, но вернулась в ритм.

И тогда мы добились перелома.

Первый страж рухнул на колено. Мы навалились на него втроём, словно вороны на тушу: огонь Кирю обжёг шов, долото Ольги вонзилось в него, я дожал рывком. Сухой треск, сустав разломился, и голем рухнул грудью на пол, раздавив себе «таз». Вибрация прошла по залу, и остальные стражи на миг сбились с ритма. Настя поймала момент и двумя точными толчками сбила равновесие второго и качнула третьего.

Мы «раскусили» их. Дальше всё пошло быстрее: шов — перегрев — клин — рывок. Камень трещал, будто мы разбирали механизм по частям. Мои удары с усилением были резкими, как у хирурга с молотом. Раз, два, проворот — и сустав превращался в груду крошки.

Наконец, последний страж осел на колени, его грудь треснула, и вся махина рассыпалась на блоки.

Зал погрузился в тишину. Мы стояли, задыхаясь, облепленные серой пылью и потом. Рука Киря всё ещё дрожала. Костяшки Ольги были разбиты в кровь. Настя, обессиленная, опиралась на колонну, её плечи подрагивали. У меня же плечи гудели так, будто по ним прошёлся кузнечный молот.

И впервые я понял: это не был хаос. Это был ритм. Кира обжигал, Ольга вбивала, Настя сбивала опору, а я рвал в нужный момент. Мы стали не просто выжившими — мы стали механизмом. Одним. И именно этим механизмом мы сокрушили стражей.

Последний удар. Всё сложилось в идеальный ритм: пламя Кири обрушилось в чёрный шов «колена» стража, раскаляя его докрасна; долото Ольги вошло в раскалённую щель с сухим хрустом; мой рывок завершил серию, выворачивая сустав на излом. Треск прозвучал не сухо, а влажно, с низким эхом, будто ломалась не просто плита камня, а сама скрытая связь, державшая это чудовище на ногах.

Голем рухнул грудью на пол. Гул разнёсся по залу, сотрясая своды, и в тот же миг три оставшихся стража замерли. Их перекошенные, покалеченные корпуса будто прислушались к чему-то. Изнутри донёсся нарастающий гул, а потом — короткий, хлёсткий хлопок, словно погасла целая линия фонарей. Их тела начали оседать, расползаясь на отдельные блоки, и через несколько мгновений от них остались лишь аккуратные груды обломков, ничем не отличающиеся от обычного строительного бута.

Воздух наполнился запахом горячего камня и мокрой пыли. Тишина наступала постепенно, тянулась, словно сам зал нехотя переваривал своё поражение. И только потом всё оборвалось. Давление ушло, будто кто-то повернул невидимый вентиль. Тягучая, вязкая тяжесть растворилась, и дышать стало легче. Свет кристалла на алтаре больше не бил по глазам властным ритмом — он смягчился, утихомирился, пульсируя в такт моему сердцу. Это было не требование, а признание. «Принято».