Я ощутил, как уходит раздражающий зуд под кожей, словно невидимые глаза наконец-то перестали прожигать спину. Ноги подкашивались от усталости, но я остался на ногах.

Киря согнулся пополам, хватаясь за грудь, его дыхание рвалось с сиплым хрипом.

— Горит… всё внутри горит… — Он схватил флягу, отпил и тут же сплюнул чёрную вязкую гарь, перемешанную с кровью. Но глаза его блестели, и в них плескалась знакомая, упрямая искра. — Получилось же! Чёрт возьми, получилось!

Ольга осматривала разбитые костяшки. Пальцы дрожали, на коже расползались багровые трещины, но она не позволила себе ни гримасы боли. Только взгляд — новый. Без колкой усмешки, без стены соперничества. В нём было признание. Не мне лично — а ритму, который мы вместе выдержали.

Настя тяжело опустилась на ступень алтаря. Её руки дрожали, но на губах появилась робкая, почти детская улыбка.

— Мы смогли, — выдохнула она. И в этих тихих словах звенело что-то такое, что не позволяло окончательно рухнуть.

Я повернулся к кристаллу. Вблизи он будто дышал, внутри него клубились спирали чистого света, вспыхивали огненные нити. Я поднёс ладонь — и ощутил тепло. Не обжигающее, не дикое, а правильное, укрощённое. Огонь, который слушается, если уметь слушать его в ответ.

Киря протянул руку, но тут же отдёрнул, будто обжёгся.

— Колет, — выдохнул он. — Искры прямо под кожу лезут.

Для меня же кристалл был другим. Я чувствовал его, как замок, который подбирает себе ключ. Он спрашивал не «кто сильнее», а «кому нужнее». Мы переглянулись и коротко обсудили. Ответ был очевиден: носителем должен стать Киря. Его канал сродни этому пламени, пусть и изранен. Моя задача — удерживать его, направлять, открывать в нужный момент. Ольга — давать ему окно. Настя — следить, чтобы он не выгорел дотла.

Мы проверили это. Я положил ладонь сверху, Киря — снизу. Кристалл ответил сразу: пульсация пошла в него.

— Твое, — сказал я. — Только медленно.

Ольга сжала ему плечо, готовая оттащить в случае беды. Настя шептала, словно заклинание: — Дыши ровно.

Киря коснулся кристалла. Поверхность подалась, как вода, потом прилипла к ладони. Раздался тихий, вязкий звук, будто что-то запечатывалось. Вверх по его руке побежала светящаяся волна. Кристалл померк, перестал быть властителем зала и превратился в предмет. Не простой, но вещь. Внутри, в глубине, осталась сияющая спираль — обещание силы.

Интуиция подсказала, и я произнёс вслух:

— Концентратор соберёт его пламя в струю, даст управляемость и сбережёт силы. Но риск огромный. Перегруз канала — и ожоги пойдут по меридианам. Одёрнешь резко — получишь обратный удар. Дыши ровно, подстраивайся под его пульсацию. Теперь он с тобой надолго.

Мы переглянулись. Улыбнулись. Улыбки вышли кривыми, усталыми, но настоящими. Киря закашлялся, его смех больше напоминал хрип, но в нём был свет. Ольга опустилась на ступень, провела ладонью по камню, словно благодарила. Настя прижала руки к груди, повторяя: — Получилось.

Я поднял взгляд в темноту под сводами. Там царила тишина. Но я знал: правила просты. Награда — не приз. Это пропуск дальше. И долг, за который предъявят очень скоро.

Отдых был коротким. Воды — по глотку. Перевязки — наскоро. Кристалл аккуратно упаковали в мешок Кири так, чтобы в любой момент можно было достать или передать.

Перед тем как уйти, я на мгновение задержался у алтаря. Лёгкий кивок. Не залу, не богам. Себе. Мы это сделали - взяли своё и не сломались.

Мы вошли в новый коридор. Оттуда тянуло прохладой, пахнущей не камнем, а чем-то иным — чужим. На стенах чернели высохшие полосы сажи. Значит, кто-то уже пытался пройти здесь. И обжёгся.

Киря шагал рядом, и его голос звучал иначе, чем раньше. Тише, но с новым весом.

— Я теперь смогу лучше понимать огонь.

— Сможешь, — сказал я. — Главное не сгореть в процессе.

А про себя добавил: один трофей — одна новая ответственность. И да… дальше будет только сложнее.

Воздух сменился, едва мы переступили границу зала с алтарём. Из тяжёлого, наполненного пылью силы, он стал прохладным, влажным, с той сладковатой затхлостью старого камня и ещё чем-то биологическим, чужим. Длинный коридор уходил вперёд, сужаясь, словно игла, вонзающаяся в темноту. Свет наших дрожащих огней и редкие тусклые жилы в стенах рвали тени, и весь проход жил собственной нервной пульсацией — как гигантский орган, в котором мы лишь песчинки.

Первым долетел шорох. Тихий, едва уловимый, шуршание перетираемого пергамента. И сразу — не из одной точки, а отовсюду; звук множился, разбегался по камню, возвращался эхом.

— Стоять, — поднял я ладонь.

Прижал другую руку к шершавой стене — в глубине ощущалась частая, почти щекочущая вибрация, будто по обратной стороне камня бегут десятки когтистых лап. Мы перестроились гуськом: я — первым; за мной Ольга с уже проявленным, полуручной высоты сияющим щитом; затем Настя, пальцы у неё перебирали воздух, рисуя невидимые круги; замыкал Кир — на плече у него болтался потрёпанный вещмешок, и в глубине мешка тускло пульсировал наш трофей. Кристалл будто прислушивался к шороху и время от времени подстраивал свой ритм.

— Не вверх и не вниз. По бокам, — выдохнул я, вглядываясь в узкие, почти невидимые трещины, испещрившие стены. Из них пахнуло мокрой пылью и кисловатой, тварной ноткой.

Тень мелькнула на периферии. Ещё одна. И третья. Длинное гибкое тело проскользнуло по стене, не касаясь пола: цепкие лапы, гребень на спине, плоская голова с рот-щелью, молочные слепые бусины вместо глаз. На чешуе — матовый наждачный блеск.

— Стая, — сказал я спокойно. — Будут брать массой. Пробуют нас на зуб.

Коридор был слишком узок: удар сверху и с боков — и щиту Ольги некуда будет развернуться.

— Меняем строй. Ступенькой. Я — впереди слева. Ольга — полшага позади справа, щит под углом, держит верх и правую стену. Настя — центр, барьеры на три четверти, толчком, не сплошняком. Кир — замыкаешь. Огонь только по моей команде и только точечно. Экономим.

Мы притихли. Шорох поднялся, стал шелестящим гулом.

Первая волна вывалилась внезапно — не на нас, а в полушаге впереди. Семь-восемь тварей сорвались из трещин справа и сверху, ударились о камень и, оттолкнувшись, полетели к нашим ногам, целясь в колени: сбить, размотать строй, добить на земле.

Я оттолкнулся ногой от стены, вышел им навстречу. Первую поймал в воздухе за костяной гребень у шеи — чешуя обожгла ладонь наждачной остротой — и швырнул обратно в стаю. Сухой хруст, визг.

У самой щеки блеснул узкий, как стамеска, клинок Ольги: срезал гребень у другой — не голову. Тварь кувыркнулась, царапая камень, пытаясь зацепиться. Второй удар — точный, в щель пасти — поставил точку.

Перед Настей вспухла прозрачная сфера, и две «ящерицы» с писком соскользнули с неё, как с ледяной горки, ударились о стену, осыпая нас пылью. Барьер пошёл паутинными трещинами.