Киря усмехнулся криво, болезненно.

— Ты ведь сам всегда толкаешь речи про «команду». Вот и решили быть командой. Хоть во сне, хоть в аду.

Я сжал зубы. Злился — и не на них, а на то, что они были правы. Всё равно я бы не вытянул этот бой один.

— Дурни, — выдохнул я, но голос сорвался, стал тише. — Ловцы — не просто сны. Это сети. В них проще погибнуть, чем в любой яме лабиринта.

— И всё же ты справился, — твёрдо сказала Ольга, вытирая кровь с губ. — Значит, риск стоил того.

Мы замолчали. В этой тишине каждый понимал: то, что случилось, — не конец.

— Я сражался с одним из них раньше, возле Московского разлома, — сказал я наконец. — Высший ловец. Тогда удалось его спалить солнцем, через воздушную линзу. Я думал, что этим всё закончится. Но нет. Эти твари связаны. У них общая память.

Настя подняла на меня глаза, в которых горел страх.

— То есть этот… знал, что ты сделал?

— Знал, — ответил я, чувствуя, как сжимается горло. — И сказал, что они всегда мстят за братьев.

Киря поморщился, откинувшись к стене.

— Отлично. Теперь мы у них «в списке».

Ольга сплюнула на камень.

— Значит, будем держать строй. Иначе они нас сожрут по одному.

Я посмотрел на них, израненных, измученных, но всё ещё держащихся. В их глазах — страх, злость, решимость.

— Отныне спим по очереди, — сказал я. — Никто не засыпает без караула. Настя, оставляй энергию для барьеров, сражайся без фанатизма. Ольга, щит при себе даже во сне. Киря… если почувствуешь, что снова проваливаешься — сразу буди.

Он кивнул, криво усмехнувшись.

— А если не получится?

— Тогда я вытяну тебя сам, — ответил я и впервые за долгое время почувствовал, что говорю правду.

«Мы ещё встретимся».

Шёпот снова прокатился в голове, холодный и липкий. Я не стал делиться этим. Зачем? Они и так знали достаточно.

Я поднялся, посмотрел в тёмный проём впереди. Лабиринт ждал. И Ловцы — тоже.

Коридор закончился так внезапно, что я едва успел поднять руку, сигнализируя остановку. Последние шаги отозвались гулким эхом, и мы вышли в пространство, совсем не похожее на то, что встречалось прежде. Воздух изменился — стал суше, тоньше, и пах не сыростью и гарью, а сухой бумагой, старым переплётом и чем-то маслянистым, будто здесь веками коптили лампы. Но ламп не было.

Мы были измотаны до предела. Кир шёл на автопилоте, его обожжённое предплечье было замотано тряпкой, но каждая попытка пошевелить пальцами отзывалась болезненным судорогами. Ольга прихрамывала — её бедро было стянуто лоскутом плаща, но спина оставалась прямой, будто она тащила не ранение, а собственное упрямство, аристократа из человека можно выжечь только вместе с жизнью. Настя выглядела хрупкой до прозрачности: бледная кожа, тени под глазами, дрожащие пальцы, но взгляд всё ещё держал фокус. Я чувствовал, что на мне висит не только собственный вес, но и весь наш темп — если я сдамся, мы рассыплемся.

И зал, в который мы вошли, встретил нас… величием.

Перед нами простиралась циклопическая библиотека. Ряды полок поднимались ввысь, теряясь в дымчатом куполе, словно мы оказались в каменном соборе, где вместо колонн — книги. Узкие мостики, лестницы, каркасы соединяли ярусы, где-то дерево срасталось с камнем, где-то жило собственной, нелогичной архитектурой. Казалось, что полки не построены — они выросли.

Я сделал несколько шагов вперёд, и эхо, возвращаясь из глубины, накатывало снова и снова, словно сам зал пробовал на вкус наши шаги. Это была не пустая тишина. Она слушала.

— Если это читальный зал, — сипло выдохнул Кир, пытаясь улыбнуться, — где тут выдают ключ от выхода?

— На абонементной стойке, — сухо откликнулась Ольга, но взгляд её резал пространство деловито. Она отмечала мостики, места, где можно было «подхватить» металл, построить опоры, перекрыть коридоры. И добавила: — Держаться ближе к несущим. Дерево высохшее, от огня вспыхнет моментально.

Я не успел ответить: Настя подняла голову.

— Он… дышит. Слышите? — её голос был почти шёпотом. — Как будто ждёт, пока к нему обратятся правильно.

Я посмотрел туда, куда тянуло её взглядом.

В самом центре зала, на круглой площадке, возвышался невысокий пьедестал. Над ним плавала сфера золотистого света. Она была размером с человеческую голову и медленно вращалась вокруг своей невидимой оси. Свет её не слепил, наоборот — казался тёплым, как лампа, под которой читаешь ночью. Но в этом тепле было что-то живое, ритмичное. Я невольно поймал дыхание в такт её сиянию.

Я сделал шаг — и почувствовал лёгкую вибрацию на ладони, словно в воздухе висели почти неощутимые токи. Сфера отзывалась на приближение. Успокаивающе, но одновременно навевающе сон.

Кир попробовал призвать огонь, но едва пламя шевельнулось в его руке, как мешок за спиной — тот самый с концентратором — глухо откликнулся, будто ударили по пустому котлу. Киря побледнел и чуть не рухнул.

— Не дергайся, — сказал я резко.

Он криво усмехнулся, но лицо оставалось меловым.

Мы выстроились осторожнее, я проверил площадку: не пересекать центр, пока не поймём, что это за тварь. Три шага — пауза, слушаем зал. Без ритуалов, но собранно.

Я поднял клинок — и на его грани пробежал тонкий голубоватый ободок. Как в зале со стражами. Сфера едва заметно усилила пульс. Намёк был очевиден: свет — ключ.

Но вверху… я заметил другое.

У самых верхних ярусов полок висели полосы слишком густой тьмы. Не просто тени — провалы света. Там эхо будто съедалось, становилось ватным. И холод, тонкий, липкий, словно приоткрыли щель в зимнюю ночь.

Я наклонился, поднял с пола что-то мягкое. Обрывок бумаги, настолько засаленной и хрупкой, что она рассыпалась в пальцах серым прахом. Рядом — пепельные пятна, как следы костра, и отпечаток ладони, тонкий и бледный, словно наложенный инеем. Кто-то уже был здесь. И оставил лишь холод.

— Не нравится мне это, — пробормотала Ольга, и я заметил, что на торцах некоторых полок выжжены знаки. Не буквы, а линии, похожие на метки. Они были смазаны, будто холод их разъел.

Я сделал круг вокруг центральной площадки, медленно, считая шаги. Три прохода между полками сходились сюда. Все три могли стать флангами удара. Расстояние до сферы — метров двенадцать, не больше.

Мы остановились. Дышали одинаково тяжело, но зал не спешил отвечать.

— Внимание на центр, — сказал я наконец. — И ждём начала представления.

Никто не возразил. Только тишина библиотеки ответила длинным, слишком долгим эхом.