Мы шагнули на круг у центральной площадки — и зал вздохнул. Не звуком, а провалом света. Наверху, на самых высоких ярусах, будто кто-то на миг заслонил невидимую лампу: по кромкам полок вспыхнули полосы густой, неправильной тьмы, и из них соскользнули первые фигуры.

Они не падали и не летели — сползали по воздуху, как тени по стене в комнате, где шевелится занавеска. Плоские, как вырезанные из чёрной бумаги, с прорезями вместо лиц; пальцы — длинные, тонкие, как перья писца, и от их движения слышался лёгкий хруст инея. Лезвия этих «перьев» еле шевелили воздух, но сердце от их приближения вдруг стало биться чаще, как у зверя, который чувствует зимнюю стужу раньше, чем подует ветер.

— Стойте, — сказал я, хотя и сам невольно сделал полшага назад.

Первая тень, скользнув вдоль колонны полок, пошла прямо на Ольгу. Та уже подняла свой щит: полупрозрачный металл вспыхнул холодным сиянием, как лезвие при сварке. И тут я увидел, как удар проходит сквозь. Щит не треснул — его будто и не коснулись. А вот Ольга, запрокинув голову, коротко всхлипнула: по её груди, через куртку и кольчугу, легла узкая полоса ледяной боли. На коже не разошлась кровь — там проступило что-то вроде мгновенного обморожения, оттенок белёсый, нездоровый.

— Дышу, — сквозь зубы бросила она, сдерживая рвущийся кашель. — Держусь.

Настя, не отрывая глаз от плоского «лица» другой тени, рванула руками — и перед нами вспух сферический барьер. Плотный, почти стеклянный. Тень на долю мгновения вошла внутрь, как чернила в воду, и расплылась пятном… но тут же продавила оболочку и выскочила наружу, оставив на барьере мимолётные трещины, похожие на морозные узоры. Барьер замедлял, но не держал.

Кир, на чистом инстинкте, ударил коротким языком пламени. След света закоптил край тени, та посерела по обводам, как выцвевшая картина. Но не исчезла. И именно в этот момент Кир схватился за предплечье, согнулся пополам — концентратор в его сумке глухо зажужжал, отдаваясь тяжёлым толчком в ухо. По его лицу прошла волна бледности, губы побелели.

— Сядь! — рявкнул я.

Он опустился на одно колено, шумно глотая воздух, и в этот же миг пар от его дыхания взвился, стал видимым — холод поднялся. Я почувствовал его в зубах, в пальцах, в горле. Сфера в центре по-прежнему дышала тёплым светом — но ледяная дрожь прокралась под кожу, как тонкая игла.

Тени работали «по книге». Они не валили гурьбой в лоб. Они подходили тройками и четвёрками, из разных углов, вырезая траектории, как опытный каллиграф — и целили предельно точно. Одна метила в шею, другая — в область сердца, третья — в поясницу. И когда плоские «пальцы-перо» проходили через плоть, они не оставляли ран — выжигали холодом. Внутри всё сжималось, мышцы начинали дрожать, как у человека, который слишком долго стоял на ветру без перчаток.

— Холод… до костей… — прошептала Настя. Голос вибрировал, но она не срывалась, не уменьшала шанса нам жить: следующий барьер уже переходил из шара в плоскую штору, двигающуюся на встречу прыжку тени.

Я срезал клинком наискось — и клинок ушёл в «мякоть» тени, как в воду. Бесполезно. Но когда я, отскакивая, вспыхнул кромкой лезвия — чуть-чуть, на долю удара сердца, — тень зашипела и ушла дугой, как кошка от печки. Свет не прожигал её, но прогонял.

— Оля, металл — не щит, а конструкция, — выдохнул я, перехватывая клинок. — Попробуй сместить их внимание.

Она кивнула, и прямо на наших глазах воздух над ближайшим пролётом оброс лесенками — тонкие диагональные рёбра с подвешенными на кромках металлическими «язычками». Пронёсшаяся тень задевала цепочку — и те дрожали, звенели, как колокольчики. Тени дёргались на звук, на долю мгновения теряя гладкость движения. А следующая, проползая кромку, вдруг замедлялась, словно попадала в вязкую струю.

Настя подхватила идею и перестала ставить купола: её барьеры стали лопатками — плоские, узкие, с острыми краями. Лопатка появлялась на траектории тени в момент прыжка, ударяла не силой, а перемещением — и тень «смазывало», расплескивало, как чернила по воде, прежде чем она собиралась вновь.

Кир сдерживал себя. По моей команде он выплёвывал в пол короткие световые пятна, не жар — свет, и получалась дорожка. Тени не любили наступать на это «мелководье», на миг приподнимались, и мы успевали шагнуть вперёд, перехватить, отрезать.

Первый обмен дал нам дыхание на два-три удара сердца. Не больше.

С верхних ярусов сорвались новые полосы тьмы, секциями: ярусы словно включались по очереди, как этажи в огромном здании. Температура упала ещё на несколько градусов, пар изо рта стал плотнее, пальцы начали деревенеть. На одном из мостиков тройка теней пошла клином: первая «размыла» Настин барьер, вторая прошла в образовавшийся просвет, третья из-под потолка целила мне прямо в грудь. Ольга взяла удар плоскостью клинка под острым углом — срезала траекторию, и тень прошла мимо сердца на ширину ладони. Холод ударил в диафрагму, дыхание сорвалось, и на мгновение я ослеп — белым.

— Держу… — хрипнула Ольга, и тонкие «язычки» на её конструкциях окончательно перешли из дребезжания в перезвон, улавливая малейшее движение воздуха.

Я заметил другое: когда тень скользила мимо центральной сферы, её край будто обгорал — тонко, едва видно, но на мгновение чёрный силуэт морщился, отдёргивался. Сфера не просто дышала — она отталкивала. Как тихая лампа в ночной комнате, в которую не лезет моль.

— Они боятся подходить к центру, — сказал я вслух, чтобы все слышали. — Свет — ключ. Но… — я сглотнул: «мой» свет в ответ откусывал кусок силы, словно кто-то откручивал вентиль внутри груди. — Он дорогой.

Тени учились. На следующем «этаже» они перестали задевать «язычки», заглушив звук: прошли слишком ровно, и воздух замолчал. Будто кто-то подложил ватные подушки по краям. Мой слух, натянутый как струна, вдруг провалился в пустоту — и это оказалось страшнее любого шипения.

Я сорвался вперёд, дал короткую вспышку по кромке клинка — не в них, в звенящую конструкцию. Металл взвился ясным, высоким тоном, как бокал, по краю которого провели мокрым пальцем, — и тени дрогнули, звуковая «тишина» распалась. Мы получили ещё секунду.

Кир, охая, всё же потянул из сумки концентратор, чтобы подсветить пол шире. Я увидел, как левую руку его скрутило судорогой — обратка шла по каналу, по тем самым энергетическим структурам, что мы берегли с боёв с ограми. Он зажмурился так, что побелели века.

— Только дорожки, — резко бросил я. — Не выше щиколотки. И на два вдоха — не больше.

Он кивнул, сжав зубы, и свет у его обуви стал ровнее — полосы, по которым тени перепрыгивали с видимой неохотой.

Настя уже дрожала вся, как струна. Она держала «лопасти», как могила держит снег — холод катал их по её ладоням, пальцы побелели. Когда очередная тень попыталась «проскочить» в меня справа, Настя вырезала барьер, как резец — по дереву, и тень на миг разошлась воронкой. Этого хватило, чтобы я ударил светом по кромке. Тень смялась, ушла вверх.

Ольга — ругалась. Коротко, горячо, шёпотом, как молится упрямый человек. Её щит был бесполезен — и она превратила металл в приманки. Над нашими головами шатёрными пологами висели тонкие зеркальные листы, на кромках — те же «язычки», под ногами появилась пара поручней, за которые можно было ухватиться и скользнуть — так, чтобы не ставить ногу туда, где темнота особенно глубока.